Фая Райт – Санмонс. Мой (не) побеждённый враг. Книга I (страница 13)

Ирония.

Шэдо снова мог дышать, первым делом он сделал этот самый глубокий вдох, ощутимой резью раскрывающий легкие, как причина первого крика младенца, только что покинувшего утробу матери, вошедшего в мир ростком новой жизни. Перерождение не было приурочено к классическому представлению: он вернулся далеко не младенцем. Вырвался из мрака, из тумана иллюзий, бесконечного круговорота видений и образов, где металась неупокоенная часть души и сознания. Вновь обрёл кровь и плоть, очнулся от морока.

Он стоял среди разрушенного, погруженного в хаос зала – погибшей и низвергнутой обители Элиссио, окруженный телами и предсмертными стонами его созданий. Хладнокровно огляделся: ни удивление, ни злорадство, ни скорбь или сочувствие не тронули ровно бьющегося сердца. Он знал… чувствовал, что так будет. Предупреждал.

Мельком оценив ущерб обстановки, остановил взгляд на Офелис – окровавленной, изувеченной и безвольно повисшей на цепях. Женщина, ставшая его палачом. У её ног лежала голова Элиссио, чьи распахнутые глазницы даже сейчас выражали осуждение, смотрели в душу, проклинали саму суть.

– С возвращением, Санмонс, – обратилась к нему гибкая светловолосая девушка, широко и гостеприимно улыбнувшись. – А ты превосходишь все ожидания. Ходили слухи, что ты истинный монстр, чудовище и выродок. Примерно это я и ожидала… встретить.

Он неохотно посмотрел на неё. Кукольное лицо не было Шэдо знакомо, голос казался механическим и высокомерным, а взгляд… Ему не понравилось то, как она разглядывала его: почти осязаемо, плотоядно скользила по телу, не скрывая грязных помыслов, но вместе с тем была надменна. Её осанка, жесты, взгляд выражали превосходство, мнимое величие, но от неё несло гниющей в трясине падалью. Захватчица стремилась очаровать и подчинить. Если ни красотой и обаянием, то возможностями, и Шэдо сразу понял, что ему с ней не тягаться, как понял и то, что перед ним враг. Существо, с которым бесполезно искать союза, которое необходимо уничтожить.

Он не подал вида, не смутился своей наготы. Смотрел захватчице в глаза прямо и холодно, задавая немой повисший в воздухе вопрос. Девушка перестала кокетничать, фыркнула, будто опомнившись, в спешке огляделась по сторонам, но не нашла того, что искала. Тогда небрежно потянула невесомую жемчужную тесьму плаща советника, сшитого из белого бархата, резко сдёрнула его с плеч бездыханного тела и протянула Шэдо.

– Прикройся, не все достойны созерцать такую красоту.

Она с брезгливостью скосила глаза на забившихся в угол тихо рыдающих от ужаса девушек, скованных цепями по рукам и ногам. Шэдо принял дар, обернул ткань вокруг бедер, снова равнодушно огляделся.

– Ты, наверное, хочешь знать, кто я, и зачем вернула тебя к жизни? – нетерпеливо спросила завоевательница после затянувшегося молчания. Она ждала вопросов, непонимания, благодарностей, клятв… но, получив лишь безразличие, решила, что возродившийся Санмонс просто в шоке и не может пока мыслить трезво.

Она ничего не понимала в чувствах низших существ, не могла их испытывать, по крайней мере, всю возможную гамму, но могла анализировать то, что наблюдала много раз в десятках миров и измерений, которые были различны, но и до тошноты похожи один на другой. Она улыбнулась открыто и доброжелательно, насколько могла:

– Меня зовут Чума, и я…

– Я знаю, кто ты, – ответил Шэдо тоном, лишенным раболепия или заискивания. Чума приподняла правую бровь, и глаза её недобро сверкнули, с долей разочарования. Она любила спектакли, живые эмоции, которые всегда так усердно вытрясала из своих жертв, с дотошностью фанатичного ученого стремясь постигнуть их природу. Санмонс же мало чем отличался от бездушной каменной статуи. Но скульптуры часто бывают прочны лишь на вид, а стоит ударить, распадаются в труху и песок.

– Что ж… Так даже проще. Мы покорили твой родной мир, разрушили его. Наказали твоих врагов, вернули тебя к жизни и свободу, о которой так мечтал, тоже даруем, – кивок головы в сторону трофеев и снова великодушная, высокомерная улыбка. – Ты ведь благодарен нам, правда?

Шэдо снова взглянул на то, что осталось от Элиссио – его родного деда и виновника всех его бед, врага, которого так неистово и рьяно стремился одолеть, заставить заплатить за всё содеянное. Но не почувствовал ничего: ни сожаления об оставшейся неудовлетворенной мести, ни ликования, ни уж тем более благодарности. Перевёл взор на Офелис, потом на Чуму, начинающую раздражаться долгим отсутствием ответа.

– Ты оглох или ошалел от радости? – спросила она, но Шэдо лишь стиснул зубы, кивнув.

– Я должен привести себя в порядок.

Ему не нравилось положение дел. Его использовали, сделали обязанным, повесили на шею бремя долга, который он теперь вынужден оплатить. Не самая выгодная позиция. Чума охотно и с облегчением хлопнула в ладони.

– О, разумеется. Тебе сейчас же подготовят спальню… ванну… еду, вино и самок. Всё, что пожелаешь.

– Самок? – поморщился Шэдо, и Чума захохотала, довольная тем, что всё же выудила хоть какую-то реакцию.

– Девушек, дорогой… я знаю, что вы любите разного рода удовольствия, – она игриво провела указательным пальцем по собственным ключицам и груди, ожидая, что он проследит за этим жестом. Сама же в упор смотрела в глаза, хищно и обольстительно. – В этом мы с вами похожи.

Шэдо не отреагировал ни на слова, ни на откровенную провокацию, продолжая внимательно осматриваться.

Критически оценивал обстановку и свои возможности, оставаясь при этом непоколебимо хладнокровным.

Взгляд в который раз остановился на Офелис, беспомощной, бессознательной, совсем не похожей на ту дерзкую решительную женщину, какой он знал её. Поломанная кукла. Что-то внутри отозвалось, откликнулось, дернулось, но он сам не понял, что. Лишь услышал певучий и насмехающийся голос Чумы:

– Эту отдать не могу.

Шэдо почувствовал, как искрящимися хлесткими бичами по венам бьет ток скрытой ярости, так и оставшейся сиять под каменной внешней оболочкой. Он бесстрастно взглянул на захватчицу, сделав вид, что не понял, о чем она, и ответил:

– Я и не просил.

А после развернулся и пошёл к выходу, ни разу не обернувшись.

***

Горячая вода не могла согреть привыкшую к вечной мерзлоте кожу, колола тысячей тонких иголочек, пощипывала, оживляла. Ласкала давние белесые полоски шрамов, обволакивала…

Он помнил ту сторону, где больше не существовало тела, а лишь дымка ускользающего сознания. Как человек помнит сон сразу после пробуждения. Иногда лучше не помнить, стереть, игнорировать. Лучше неизвестность, чем осознание и бессилие, которым Шэдо насытился по горло. Отверженный, лишенный обоих родителей, изгнанный… заклейменный чудовищем в глазах всех. Не темный и не светлый – не принадлежащий всецело ни одной из противоборствующих сторон. Привык к ненависти и презрению, обрёл силу в вечном одиночестве. Если лишен привязанностей – лишен и слабостей. Всё до тошноты просто.

Помнил только окутывающий, обжигающий и вездесущий холод и гул бьющегося сердца Офелис, призрачные отголоски её мыслей, эфемерный силуэт, мерцающий в пустоте. Он был её подсознанием… потаённым страхом, навязчивой крутящейся по кругу мыслью. Офелис появлялась и исчезала, была героиней его иллюзий, путалась в них, как в паутине. Искала ответы, требовала и… не послушала.

Губы пронзила едкая улыбка, кислотой сожаления исказившая застывшее лицо, которое легко перепутать с ликом статуи.

Наедине с собой, лежа в просторной купальне, Шэдо мог не скрывать своих чувств и мыслей. Ему хотелось вытянуть ноги, лечь в воду целиком, погрузиться с головой, расслабиться, попытаться отшоркать с заново обретенной кожи остатки крови и пепла. Копоть былых страданий. Тьма бурлила, носилась по артериям, ядовитым лекарством наполняла кровь, питала мышцы, возвращала силы.

Он жив… снова. Свободен, без оков, но их отсутствие иллюзорно.

Шэдо ждал… всегда умел ждать, как умел и искать выход из любого положения, даже если тот неочевиден, забыт, неприемлем. Жажда жить… неутолимая и яростная, заставляющая задыхаться, жадно глотая воздух, драться до потери сознания со всеми, отчаянно цепляться за собственное существование, даже если оно ничего не стоит.

Гордый.

Его мать тоже была такой – непокорной и дикой, чересчур своевольной, что её и погубило. Но Лирагрес осознанно избрала свою судьбу, не могла вынести над собой ничьей власти. Падшая, прекрасная, светлая – такой Шэдо запомнил её.

Об отце вспоминать не хотелось. Единственное, за что он был благодарен Драконуму – сила. Та разрушительная энергия хаоса, которую Шэдо был не способен контролировать в детстве, и которая стала бездной, разрослась и окрепла со смертью предка – тёмного наместника, названного брата Элиссио – перешла к сыну, едва не убив, но и подарив сотни возможностей отомстить, восстать, добиться справедливости.

И он смог бы, если не вмешалась девчонка. Офелис. Замок. Идеальная пара. Недостающий кусочек пазла.

Мир… все миры построены на дуализме.

Для каждого наместника должен быть противовес, и если его нет изначально, то он обязательно родится. Закон баланса. Офелис Элиссио создал тем самым противовесом для своего внука.

Но та, что должна была уравновесить Шэдо, в итоге его и погубила. Как и он её. Ещё одна насмешка бога.