Фая Райт – Санмонс. Горизонт Событий. Книга 2 (страница 5)

— Луна или Мона — это символ Тьмы, ночи и мрака. Холодное небесное тело, созданное Царицей, её пристанище, которое видно, лишь когда на него напрямую падает свет Властелина. Многие миры называют её именно так.

— И сейчас Луна пожирает ваш мир? — я с сомнением подняла голову. Отсюда непостижимая и неизученная катастрофа казалась ещё ближе и ужаснее. Меня пробрал холод, и я опустила голову.

— Она поглощает миры один за одним, и, если её не остановить, заполонит собой всё, включая нас.

Он говорил об этом, как о чём-то неизбежном, а потому не имеющим смысла тревожиться. Как о болезни, что в отсутствии лечения приведёт к смерти. Но ведь это, наоборот, кричало о необходимости того самого лечения… Всадники же выдавали себя за спасителей, и, похоже, сами верили в своё благое дело. Собирали и защищали жителей миров… и с их точки зрения мы являлись вовсе не угнетёнными пленниками, оторванными от родных краёв, а уцелевшими, благодаря им, элементами цивилизаций.

И я уже сама усомнилась в своём видении ситуации… А вместе с сомнениями пришло ужасающее своей обречённостью осознание, стоило вспомнить о судьбе тех, кто избежал Жатвы и остался дома. Мамон… Асмодей? Многие высшие тёмные, кому посчастливилось пережить нападение Войны. Выходит, теперь они брошены на погибель, о чём даже не подозревают, а мы имеем шанс спастись?

Безумие какое-то.

— То есть… если финальной битве суждено случиться, то состоится она именно здесь?

Мне стало не по себе об собственного умозаключения. Со стороны, наверное, звучало бредом сумасшедшей, но Голоду было несмешно.

— Угу, — только и выдал он, от чего меня мгновенно бросило в жар и холодный пот.

Но Всадник не стал акцентировать внимание, натянул поводья, и дракон начал стремительно снижаться, почти пикируя вниз, но я, охваченная благоговейным удушающим страхом, даже не успела испугаться, как зверь снова выровнялся, легко и плавно прорезая извивающимся телом упрямую воздушную гладь.

Под нами раскинулся город, сияющий мириадами огней, высоких стеклянных зданий, площадей и бьющих в небеса прожекторов. Мне показалось, что я сплю, пришлось даже моргнуть и о плечо потереть глаза прежде, чем им поверить. Нет, под нами плыло не скопище призрачных созвездий, а самый настоящий земной мегаполис, шумный, весёлый и неутомимый.

— Это что? Вегас? — опешив, спросила я, совершенно неподумавши. Наверное, и выражение моего лица в этот миг было идиотски глупым. Я летела над огромным городом… на драконе…

— Что такое Вегас? — не понял Голод, и его голос вырвал меня из обволакивающего, пьянящего и головокружительного состояния нереальности, красочного сна, которому способствовало ощущение полёта.

— Лас-Вегас… город в моём мире, где собраны все развлечения. Казино там… клубы…

Мне не верилось, что я это говорю, хоть воспоминания способствовали сохранности сознания в относительном равновесии. По крайне мере, я не спала, потому что могла чётко сказать, кто я, где я и откуда я. Уже прогресс…

Голод ещё раз натянул поводья, и дракон снова снизился, теперь проносясь прямо над крышами самых настоящих небоскребов. Внизу били фонтаны, пронзенные цветными стробоскопами. Кричащие, агрессивные цвета, музыка, бьющая из огромных динамиков, вывески со знакомыми и незнакомыми надписями, бурлящий источник жизни.

— Я собрал многое из других миров. Буквально всё, что пришлось по душе. Даже не вспомню, что и откуда, — несколько растерянно объяснил Голод, наблюдая за моей ошарашенностью и, похоже, умиляясь. — Я покажу тебе каждый проулок этого места, если интересно, но сейчас мы летим не сюда.

Дракон взмахнул крыльями, вильнул хвостом, ускоряясь, и вскоре город остался позади. Теперь мы летели над красивейшими долинами, высокогорными лугами, и большими голубыми озёрами, реками и пенными водопадами. Всюду цвели цветы, и пахло свежестью, свободой и умытой чистой росой зеленью.

Снова заметив моё написанное на лице смятение, Всадник терпеливо пояснил:

— Смерть у нас предпочитает ледники, мне же ближе то состояние природы, которое вы называете весной. Мы с Любовью делили эти земли.

Долины сменило сплошное скалистое нагорье, усыпанное пещерами, непроходимыми камнями, глубокими расщелинами и отвесными скалами, на которых не росло ни единого куста или цветка. Безжизненный, недружелюбный край, зияющий неприветливой пустотой трещин. По ощущениям мы приближались к владениям Войны, вдали с высоты даже виднелись поля красных маков. Скользкая липкая тревога прокатилась по позвоночнику и обосновалась в лёгких, мешая свободно дышать.

А если Голод соврал и везёт меня вовсе не во Дворец Любви, а я, дура, развесила уши. Решила, что брат Войны — не отмороженный ублюдок, и с ним я в относительной безопасности. Захотелось рассмеяться, громко и нервно, так и подмывало. Смех царапал горло, норовя лавиной снести и без того расшатанные остатки выдержки.

Так, Офелис, дыши.

С чего Голоду вообще мне показывать Дворец Любви? И что, чёрт, он вообще подразумевал под этим названием?

Я поёрзала, осмотревшись по сторонам, делая вид, что любуюсь пейзажами. Резко ударить Всадника локтем в живот и выпрыгнуть, авось насмерть не разобьюсь… Нарастающая тревога твердила, что план хорош, а вот дальше? Бежать? Прятаться, пока не найдут? И кто найдёт?

— Эти скалы обитаемы? — вопрос сорвался с губ до того, как я успела обдумать его уместность. — В смысле дикие животные тут водятся?

Вместо ответа Голод указал куда-то рукой, и, проследив взглядом за направлением, я чуть не вскрикнула. На одном из камней грелся гигантский паук, одна лапка которого размером со всю меня. К нему со стороны скал, из тени подкрадывалась исполинская многоножка, семеня по камням тысячью синхронно шевелящимися конечностями. Сердце ёкнуло и ухнуло вниз, а все мысли о побеге молниеносно исчезли.

Голод довольно рассмеялся. И заверил:

— Расслабься, мы почти долетели.

Дракон накренился, подняв правое крыло и перенеся вес на левое, повернул, и нам открылся вид на похожее на малахитовое блюдце озеро, в которое прямо из пещеры срывался бурлящий мощный водопад. По воде плавали крупные кувшинки с чудесными цветущими жёлтыми, белыми и розовыми лилиями. Парили птицы, с криками выхватывая серебристую рыбу, плетущуюся в зеркальной неподвижной, словно шёлковой глади. А на берегу раскинулся восхитительный дворец из белого камня с потускневшими розоватыми шпилями. Полуразрушенный, опутанный мхом и диким колючим плющом. Лишь ветер и тени выли в настежь раскрытых окнах. Лестницы и переходы в нескольких местах осыпались.

Сад перед главным входом давно погряз в запустении: дорожки затянулись травой, кусты красных роз хаотично разрослись и увяли, цветы на них высохли и походили на капли застарелой пролитой крови, прекрасные мраморные статуи в виде обнажённых нимф потрескались и выглядели грязными, их лица выражали невыразимую вековую печаль. Дракон пролетел три круга прежде, чем приземлился в саду.

Здесь пахло нетронутой природой, сухой листвой, сырым, измученным ветрами камнем и известью. Некогда полный жизни, процветания и радости сад теперь походил на могилу. Усыпальницу, мавзолей, извечный символ скорби о давно утраченном.

Голод подал мне руку, помогая спуститься с седла. Ноги потонули в мягкой и влажной зелёной траве. Я посмотрела вниз, ступая осторожно, боясь тех, кто скрывается в этой зелени, но и обломанной кладки дорожки. Не хватало только ногу подвернуть.

— Зачем ты меня сюда привёл?

Ухмылка Всадника прожгла кровь и кожу до самых костей. Он свистнул, и дракон, нетерпеливо мотнув рогатой головой, взмахнул крыльями и унёсся в небо.

Я проводила его растерянным взглядом, физически чувствуя, как меня сковывает беспомощность, а с нею и полная апатия. Руки и ноги онемели, стали тяжёлыми, ватными. Я безвольно опустилась на ближайшую скамью, исподлобья наблюдая за Голодом. Он достал сигарету, на кончике которой тотчас вспыхнул приглушённый огонёк. Его глаза лениво ласкали меня, изучали, просили ответить. Но я упрямо отвернулась, не желая гадать, что всё это означает. Но догадка пощипывала язык, так и просясь быть озвученной:

— Ты сказал, я её тебе напоминаю. Ты думаешь… я… реинкарнация Любви?

Сложно придумать что-то бредовее, но на тот момент меня не смущали и не удивляли даже самые нелепые и безумные идеи.

Голод озадаченно вскинул брови, отчего на лбу пролегли борозды морщин, округлил глаза, а потом громко и искренне рассмеялся, откашливаясь дымом.

— Что? Реинкарнация? Смело, смело. Война бы не обрадовался.

Он продолжал хохотать, согнувшись пополам, в одной руке держа сигарету поодаль от себя, а другой упираясь в своё полусогнутое колено. Золотые кудри упали ему на скулы.

— Несмешно, — буркнула я, скрестив руки на груди. — У тебя все признаки поведения маньяка, и я не знаю, для каких целей ты привёз меня в заброшенное уединённое место.

Голод ударил себя по груди кулаком, откашлявшись окончательно, выпрямился и снова затянулся.

— Если предпочитала лететь с Войной, так бы и сказала.

Чтобы не послать его взглядом, я опять отвернулась, но Всадник и так понял. Хмыкнул, подошёл ближе, остановился напротив, нависая надо мной дождевой тучей.

— Так чем я на неё похожа? — устало проговорила я, заметив стайку перламутровых птиц, вылетающих из зияющих окон верхних этажей.