Фая Райт – Санмонс. Горизонт Событий. Книга 2 (страница 11)

— Пришёл утешить меня? Я не нуждаюсь, Война всегда был таким… Он никогда не уважал меня, только трахал.

Шэдо промолчал, лишь заметил опустевший бокал из-под вина с отпечатками всё той же розовой помады. Несколько бутылок из мутного тёмно-зелёного стекла были разбросаны по полу. Сколько же она выпила? В комнате пахло сладкими духами и перебродившим виноградом. Чуме не с кем было поговорить, она одинока… а он стал невольным свидетелем её разбитости. Голод обнажал слабости всех… намеренно или же нет. В здравом уме и трезвости Чума вряд ли стала бы откровенничать.

— Я пришёл узнать, когда и куда мы отправимся, — невозмутимо соврал он, на что она надрывно и истерически расхохоталась, повернулась, процокала каблуками по полу, подходя к нему. Шэдо не шелохнулся, ожидая, что ещё скажет Всадница. Из неё необязательно тянуть слова. В состоянии обиды, задетой гордости и алкоголя она довольно предсказуема. Он не дёрнулся, когда Чума подняла руку с небрежной нежностью положив ладонь на его щёку.

— Ты красавчик. Но мои собратья — дураки, если рассчитывают, что ты один решишь все наши проблемы.

— Почему же? — повёл бровью Шэдо, чувствуя, как её длинные ногти царапают скулу. Не выдержал, отбросил женскую руку, не позволив гладить себя, как щенка. На что Всадница только фыркнула.

— Потому что Смерть и Война считают Монрейн лучше, чем та есть на самом деле. Эта дрянь отравила их с помощью Любви. Только я и Голод видели истинную чёрную гниль её души.

Не только Война, но и Смерть? Поэтому она не рассказала о причинах вражды?

— Чего Монрейн добивается? — осторожно полюбопытствовал он. — Зачем ей всё уничтожать?

Он помнил себя в плену у собственной злобы. Когда страдал, когда ненавидел и страстно жаждал уничтожить мир, стереть его с лица, оставить пепелище, но вовремя понял, что таким образом лишь посмеётся над собой, станет ещё более одиноким. Властелином Пустоты, из которой уже никогда не будет выхода. Неужели Царица столь безрассудна, что способна обречь себя на это?

Чума скривилась, словно само имя резануло её слух, оскорбило, напомнило о собственной ничтожности, прожгло ревностью.

— Она возомнила себя способной бросить вызов Властелину, — сквозь зубы прошипела Всадница, принявшись оглядываться в поисках чего-то непомерно важного.

— Но они ведь равны по силе… — тактично напомнил Шэдо, подталкивая разговор в нужную сторону. Чума хохотнула, будто он сказал глупость, покачала головой, комично надула губы.

— Ты забыл, что у него есть ещё мы… а у неё не осталось никого.

«Не осталось ли…»

Шэдо вновь подумал о Войне, чьи планы разгадать сложнее. Он предал Властелина, убил Любовь, но заслужил прощение, хотя при этом едва не восстал против него в попытке защитить Царицу. Или?.. Что-то не сходилось. В пазле, явно, не хватало значимых деталей, чтобы вся картинка собралась воедино.

— То есть она захотела единоличной власти? — Звучало правдоподобно, но всё ещё недостаточно, если учесть рассказ Мирэниелис, где Царица стояла за Властелина горой. Чума сопротивлялась, но по лицу заметно, как ей не терпелось высказать всё, что копилось долгие столетия.

— Не во власти дело, а именно в Любви! Это она затуманила разум Монрейн!

— Как я понял, Любовь задела и тебя тоже по отношению к Войне, — спросил он, намеренно провоцируя, покалывая тонкими отравленными иглами, выжимая информацию по капле, как из натянутого каната, но Завоевательница отмахнулась, подхватив с софы маленькую сумочку из белой кожи на длинной серебряной цепочке. Внутри неё что-то жевала, удерживая в розовых лапках, жирная крыса.

— Я придумаю и от неё лекарство, в конце концов, для этого я создана, — обронила Чума, направилась к выходу, и шпилька её туфли неудачно скользнула по гладкому камню, подвернувшись, но Шэдо поймал Всадницу за локоть, спасая от падения. Он держался, словно статуя, прямой и ледяной. Она улыбнулась ему, пошло растягивая алые губы в пьяной улыбке.

— Идём, котик, повеселимся, а то ты всё время хмурый.

Её так и пришлось вести под руку.

***

Война выволок меня из дома за поводок, как дикую собаку. Ошейник уже успел натереть шею, и чувствительная покрасневшая кожа саднила при каждом новом нажиме, потому я старалась поспевать идти, чтобы не стереть в кровь. Не заживёт. На шпильках быстро передвигаться было сложно, потому я часто семенила по камню, кафелю, стеклу, лестницам, издавая звуки, как от тарабанящего ливня. Хуже того, что надетое на меня платье, если его можно так назвать, открывало вид на все прелести тела, лишь тонкими лентами закрывало соски и лоскутом ткани и ниток висело на талии, пряча промежность. Отвратительно, унизительно. Я любила откровенные наряды, короткие юбки, выразительные декольте, открытые плечи, но не настолько же! Выйти практически голой к толпе обезумевших от похоти тварей — идея крайне сомнительная. И вера в то, что этот мудак Война не бросит меня им на растерзание, не слишком успокаивала. Сам он вырядился, словно на красную дорожку собрался. Приталенный элегантный костюм-тройка насыщенного винного оттенка, лакированные туфли из кожи какого-то чешуйчатого животного и зализанные на затылок волосы.

Я не знала, куда и как мы отправимся, но надеялась, что обойдётся без дракона. Однако во дворе ждала… карета, запряженная четвёркой отвратительного вида клыкастых монстров, по восемь или девять ног, произрастающих из длинных змеиных тел, у каждой.

— Зачем ты тащишь на банкет рабыню? — нашла в себе смелость спросить я, когда Война запихнул меня в карету на белоснежное велюровое сиденье и сел следом, захлопнув за собой дверцу. Он снисходительно и саркастично ухмыльнулся.

— Не надейся, что останешься одна дома и улизнёшь во Дворец Любви.

От его слов что-то ледяное и склизкое поползло по позвоночнику, и я невольно сглотнула. Но мурашки на коже невозможно было скрыть ничем, они стали только заметнее под невозмутимым и проницательным взглядом Всадника.

— Голод ведь показал тебе это место, как и портал, туда ведущий.

Не вопрос — констатация. Я опустила глаза, но Война рванул за поводок, вынуждая снова поднять голову и прикусить губу от боли. Радужки Всадника налились кровью и огнём от наполняющего его скрытого, первобытного гнева. Он прошипел сквозь сжатые зубы, намеренно делая мне больно.

— Не рассчитывай, что в этом мире у тебя есть место, где ты сможешь спастись от меня.

Хватка ослабла, и я смогла выдохнуть, пальцами забравшись под ошейник и скривившись от резких неприятных ощущений. Война, как ни в чём не бывало, щёлкнул пальцами, и твари заскребли по выложенной широкими сплошными плитами дороге, унося нас по направлению к городу.

Восьминогие тащили карету по глянцевым улицам, заставленным небоскрёбами с зеркальными витражами окон, упирающимися в небо, неоновыми вывесками, мерцающими всеми цветами, кричащими рекламными плакатами. Ни машин, ни прохожих, ни мусора, ни признаков жизни, словно это не город, а игрушечный макет в натуральную величину. Я ждала, что мы приедем в ночной клуб, казино, ресторан, но карета остановилась на площади, где возвышалась исполинская мраморная статуя совокупляющихся любовников.

Выгравированная с такой точностью деталей, текстур и изгибов, что стало жутко. Словно это великаны, застывшие в камне в момент соития. Мужчина сжимал бёдра женщины, удерживая её на руках, его каменный фаллос, погруженный в неё, с ракурса человеческого роста вызывал смущение и желание больше не поднимать голову.

Площадь была полна тёмных, согнанных сюда неизвестно откуда, они толпились по периметру, оставляя свободным самый центр.

— Что здесь будет? — вопрос сам сорвался с губ, но Война не снизошёл до ответа, лишь до многозначительной улыбки. Распахнул дверцу, дёрнул за цепь, и я невольно вывалилась следом, чудом не распластавшись на каменной кладке площади. На нас смотрели, как на грёбанных звёзд Голливуда, выползших из лимузина. Голодные, алчные, напуганные взгляды, полные немого обожания, желания и ужаса. Война, не обращая ни на кого внимания, потащил меня к самой статуе, и в этот момент я заметила, как на маленький балкон, расположенный прямо в месте соития любовников вышел Голод. Он обозначил своё присутствие громким приветствием, сказал что-то про безопасность, на что толпа отозвалась единым ошеломленным вздохом, потом про то, что у всех есть слабости, и отдаться им не грех. И в этот же миг город вспыхнул новой порцией огней, открылись двери казино, ресторанов и борделей, зазывая гостей. И Тёмные, как по приказу, синхронно ринулись, кто куда, словно одержимые шопоголики на распродаже. Если бы мы с Войной в это время уже не подошли к каменным дверям, вырезанным прямиком в пятке статуи, нас бы просто затоптали.

Внутри было прохладно, пахло шампанским, сигарным дымом и чем-то ещё утомительно сладким. Вверх вилась широкая лестница, словно вылепленная из окостеневших кровеносных сосудов и вен. Окон не было, пролёты освещали радужные масляные фонари. Рядом тут же находился стеклянный лифт, в который и подтолкнул меня Война, так что высоты лестницы и количества ступенек испугаться я не успела.

Мы приехали в основную залу довольно быстро, Война всё время молчал и смотрел в одну точку перед собой, как вышколенный дисциплинированный солдат, даже жутко было видеть его таким задумчивым и серьёзным. Когда стеклянные створки лифта разъехались, перед нами открылось просторное помещение, мало чем отличавшееся по интерьеру от дома Голода. Та же лаконичность, фактурный камень, бассейны и джакузи с тёмной водой, барные стойки и столики, вырезанные прямиком из куска не отшлифованного гранита, кожаные диваны, кресла. Кальяны, бильярдные столы, зоны для рулетки, залы для покера, шесты для стриптиза, яркие красные двери, ведущие в приватные комнаты, словно тоннели в муравейнике. И всё это тянулось по спирали на несколько этажей вверх.