Фая Райт – Хищник приходит ночью (страница 19)

Вино хоть и туманило рассудок, вместе с тем и придавало смелости. Без него Ильзет точно бы грохнулась в обморок.

Хлопок ладоней – мягкий, подталкивающий к действию звук. Музыканты вновь взялись за дело, наигрывая симфонию ровно с того момента, на котором оборвали. И зал снова пришёл в движение, вокруг Ильзет закружились люди, замерцали пышные юбки. А она была вынуждена продвигаться вперёд, будто шла по канату над бездной.

Шаг прямо, ещё шаг… Главное не оступиться, смотреть под ноги, игнорируя бешеное биение сердца.

– Принеси мне вина, Моника, – приказ Асти громыхнул над головами по левую сторону от Ильзет. Яд, прыснувший с губ, и накопленное раздражение. Близко, как будто над ухом. Остальные не услышали. Что сестра там делает, ведь их стол в другой стороне. Оглядываться нельзя, нужно идти. И держать спину прямо.

Император хочет её видеть…

Император. Хочет. Видеть. Ильзет.

На каждое слово один вздох и удар в груди.

Ильзет сторонились, пропускали, она была слишком сосредоточена на конечной точке своего пути, что не сразу заметила резкое движение справа. Не сумела отреагировать.

Толчок, плеск, испуганный вздох Моники.

Дзынь.

Медный кубок упал под ноги и покатился по полу, вынуждая танцующих спотыкаться и перешагивать.

Грудь поцеловал мороз, что начал растекаться абстрактным пятном, впитываясь в шелк платья.

– Боги, миледи, простите меня! – залепетала Моника, закрыв рот обеими ладонями, испуганно глядя на Ильзет, хлопая ресницами, обрамляющими бахромой круглые ореховые глаза. Ильзет взглянула на неё озадаченно и только потом опустила подбородок, отвлеклась на липкий холодок.

Платье. Её платье… Испорчено.

Вино – раздавленная вишня, стягивающая кожу. Пораженный выдох.

«О, нет, только не это…»

Моника попыталась исправить свою оплошность, прикрыть салфеткой, а сама вскинула голову, ища кого-то в толпе. Асти? Это она устроила? Решила унизить сестру перед всеми? Очередной вздох сорвался всхлипом. На неё вновь бросали насмешливые взгляды, а кто-то и откровенно потешался.

Ильзет отпихнула служанку рукой, вцепилась бы в лицо ногтями, да только выставила бы себя на посмешище. Попыталась протиснуться дальше, уже не видя, где помост, а где выход. Но её кто-то толкнул, и в тот же миг люди впереди расступились. Она упала на одно колено прямиком перед помостом.

Грязная, униженная, дрожащая от осознания… Словно в воду опущенная. Над ней утёсом возвышался императорский стол. Его советники глядели снисходительно, как на забавную обезьянку. Сам же Эклипсе не изменился в лице, когда Ильзет стыдливо подняла голову, встречаясь с ним взглядом.

Он не насмехался, в отличие от остальных, даже за фасадом серьёзности, оставался невозмутимым и безжалостным. Ни сочувствия, ни теплоты, ни просто поддержки. Донито позволил себе лукавую улыбку, подошёл, галантно предложил леди руку. Она встала, опираясь одной ладонью на его тонкую кисть, обтянутую жемчужного цвета атласной перчаткой, а другой прикрывая запачканный лиф. Губы дрожали вместе с подбородком, и Ильзет просто не могла их унять.

Советник повёл её по ступеням, будто на плаху. Ильзет прятала взгляд, отворачивалась, старалась не оглядываться, не видеть злобных лиц. Ей и так достаточно внимания.

Её подвели прямо к столу, поставили напротив императора и тактично удалились. Товар на прилавке перед особым покупателем. Казалось, хуже быть не может.

От неё ждали поклона, но тот получился неуклюжим, топорным. Гордость треснула, разлетелась на осколки, осыпалась пеплом к ногам.

Ильзет чувствовала себя нагой под спокойным давящим взором сидящего напротив мужчины. В такой близости он казался просто громадным, мог одной массивной ладонью раздавить её череп.

Малиновые, вязкие и сладкие капли муравьями бежали по груди и животу, пропитывая наряд до самых юбок.

«Шут» встал, приблизился к Эклипсе, что-то взволнованно затараторил, но тот прогнал его, как назойливую муху, отмахнувшись едва уловимым движением пальцев.

Ногтем другой руки император поддел тканевую чистую салфетку с вышитым фамильным гербом со стола и подал её Ильзет.

– Вытрись, – приказ, тихий, беспрекословный. Ильзет подорвалась, выхватила платок, прижала к себе.

– Вы хотели меня видеть? – спросила она онемевшими губами.

– К императору стоит обращаться: «Ваше Величество» или «Ваша Милость», – посоветовал Донито, не меняя выражения льстивой услужливости на лице, но в тоне прослеживалось снисхождение.

– Вы хотели меня видеть, Ваше Величество? – исправилась Ильзет, но язык заплетался, хоть вино уже не было тому причиной. Голос дрожал. Ещё никогда она не испытывала такого унижения, стыда и грязи, от которой хотелось отмыться, счесать вместе с кожей.

– Очевидно… – кивнул Эклипсе без тени улыбки, однако та вспыхнула молнией в черноте глаз и пролилась искрящимся ливнем, обильно смачивая каждую букву произнесённого короткого слова. Следующий повелительный кивок соединил невидимой нитью Ильзет и подставленный для неё стул у края стола.

– Сядь.

Ей оставалось только повиноваться, а император меж тем обратился к замешкавшемуся Донито.

– Ты видел, кто это сделал?

– Да, Ваша Милость, – елейно ответил тот, указав напудренным пальцем в толпу. – Служанка, что приехала с лордом Холлфаира.

– Наказать, – бескомпромиссно распорядился император, тут же утратив интерес к советнику. Ильзет будто к стулу приросла. Зал всколыхнулся. Гвардейцы двинулись к Монике, схватили, поволокли к выходу. Та упала на колени, захлёбываясь рыданиями, извергая мольбы. С помоста хорошо было видно, как Мнемосина кинулась к дочери, тянула к ней руки, как Джеральд оттащил няню, обнял её, вывел на балкон. Растерянный и подавленный Алесто так и остался у стола, а Асти вскипала от ярости. Другие гости старались игнорировать происходящее, лишь изредка бросали недовольные взоры на источник шума, отвлекаясь от разговоров и еды.

Ильзет хотела вмешаться, что-то сделать, молить императора о милосердии, но разве он послушает? Она с удивлением подметила, что не питает жалости. Если Моника сделала это нарочно, по приказу Асти… то она заслужила наказание? Или всё-таки нет? Доброта и справедливость схватились в голове, но оба бились о крепкую преграду, скрывающую истинные чувства, что растворялись бесплотным дымом под натиском оцепенения.

«А если бы это сделала сама Асти… её бы тоже вывели и выпороли?»

Опущенная голова, трепещущие ресницы, сквозь которые удалось в толпе выцепить Калистера. Сын советника в обществе держался тише воды и ниже травы, не вёл себя так вызывающе, как делал это в Холлфаире. Тёмные глубины души Ильзет возликовали, скалясь злорадством и презрением.

– Мне жаль. В этом платье ты очень красива.

Ильзет моргнула, с опаской повернула голову к сидящему рядом мужчине, загипнотизированная низким хрипловатым тембром его речи. Мужчине, про которого ходили столь ужасные слухи, которого боялись и уважали, ненавидели и боготворили. Вот он, рядом с ней, на расстоянии вытянутой руки. Это точно не сон?

Император что… сочувствует ей? Или то просто вежливость?

Он только что назвал её красивой или… то тоже сухие и жёсткие рамки приличий, лишенные личностной окраски. Она привыкла к миру, где слова и эмоции не превращали в шахматную партию или оружие манипуляций. Но столица слишком далеко от Холлфаира.

Отдельное царство фальши и лицемерия, где придворные готовы загрызть друг друга за власть и почести. Впрочем, Асти бы отлично вписалась… сестре не привыкать.

– Благодарю… – ответила Ильзет робко и опомнилась, добавив: – Ваша Милость…

Эклипсе щёлкнул пальцами, и оставшиеся до сих пор подле него советники молча удалились. Даже тот в очках, которого леди приняла за шута. Слуги меж тем вынесли новое блюдо – огромную ногу быка, запеченную с травами, сладким медовым соусом и базиликом.

Нож блеснул рядом с мерно вздымающейся грудью Эклипсе, звякнул так внезапно, что Ильзет вздрогнула, но император и бровью не повёл. Всё его внимание приковано к ней. Взгляд, полный скрытого торжества, жадно скользил по лицу, исследуя черты, бесцеремонно спускался ниже, сопровождаясь покалыванием тысячи мелких иголок на коже. Без порочности и страсти, лишь пугающее хладнокровием исследование, будто перед ним сидела лягушка, которую не терпится препарировать. Ильзет ёжилась, не могла скрыть мурашки, сжимала пальцы в кулаки, пытаясь унять дрожь. Общество продолжало веселиться, словно им запретили вспоминать случившееся, выдрали казус из голов, затемнили, обесцветили и грубо всунули обратно.

– Ты всегда так молчалива? – спросил Эклипсе, пока слуга нарезал куски сочного с сукровицей мяса и клал императору в тарелку. Одно неверное движение, один бросок острого лезвия, и властителя не сможет спасти ни один лекарь. Он не боится? Или настолько доверяет своим подданным?

– Обычно леди, удостоенные чести сидеть со мной рядом, болтают без умолку, стремятся показать себя, продемонстрировать остроумие, красноречие, образованность и так далее… – добавил он, прищурившись с долей лукавства. Первая осознанная эмоция, промелькнувшая на его лице за всё время пира.

– Если так, то Вас уже должны утомить разговоры…

Ильзет не нашлась с достойным ответом, прикрыла глаза, проклиная собственную бестактность, но Эклипсе на это усмехнулся, удивлённо приподняв бровь.