Fallenfromgrace – Прощание. Последний конфликт (страница 6)

— Тебе нужно человеческое тепло, — просто ответил Саш, и его пальцы, подцепив край белья, резко оказались внутри меня, заставляя выгнуться и инстинктивно сжать ноги. Мне еле удалось сдержать стон.

— Ты не человек…

— Если выбирать между нами с Фиником, то я подхожу больше, — со смешком заметил Преображенский, и со следующим его маневром я все — таки выдохнула в голос. — Не сопротивляйся, Лей. Раз уж нам так повезло получать удовольствие друг от друга, надо этим пользоваться.

— Ты только и делаешь, что пользуешься! — возразила я, пытаясь убрать его руку и не в силах ничего с этим поделать. Он слишком хорошо успел изучить меня. С каждой минутой, во время которой он находился рядом, я теряла ощущение действительности все больше и больше. Я скучала по нему. Я скучала без него. Как же я скучала! — Это мне потом лечить разбитое сердце…

— Разбитое сердце может быть у человека, — его жаркое дыхание коснулось моего уха, и я вздрогнула. Преображенский прекратил мои мучения, но только для того, чтобы перевернуть на спину. Лицом к нему я оказалась уже сама. — Ты чистокровная лейнианка. С налетом чужой культуры — да, но основа твоя неизменна. Так относись ко мне соответствующе. Я — твое сегодняшнее лекарство от страха и холода. Почему ты не хочешь принять его?

Он лежал на боку, подложив руку под голову, и спокойно смотрел на меня, когда я вся пылала от страсти. Опять хваленый самоконтроль? Я решилась на эксперимент, протянув ладонь вперед и дотронувшись до груди — как раз там, где должно было быть сердце.

— Ты говоришь о себе, как о лекарстве, а сердце стучит, как ненормальное.

— Я лучше себя контролирую, — лениво улыбнулся Саш.

— Да неужели? — неподдельно удивилась я, пропутешествовав от грудины к низу живота. Подтверждение своим мыслям я обнаружила сразу. — А на ощупь и не скажешь…

Я улыбнулась, когда вместо привычной наготы обнаружила на Суперменовиче боксеры, но повторить чужой маневр с бельем мне не дали. Все потому, что его рука дотронулась сначала до моего подбородка, потом прошлась по шее, начав тянуть к себе. Не знаю, то ли я еще толком не отошла от сна, то ли посчитала самообладание Преображенского липовым, а самого его — таким же сдавшим свои позиции бойцом, как и я, но мои губы прикоснулись к нему первыми. Больше он от меня инициативы не ждал.

Опрокинув на спину, чем вызвал довольный короткий стон, он принялся стягивать с меня собственную футболку. Я смеялась, когда она запуталась в волосах, и тяжело дышала, стоило предмету гардероба оказаться брошенным на пол, поскольку сразу после этого губы Преображенского оказались на моей груди. Выгнувшись и требуя большего, я погрузила пальцы в его волосы, заскользила руками по широким плечам, приподнялась, помогая снимать с себя белье, и раскрылась, когда он снова захотел замучить меня до смерти. А потом разозлилась и, поднявшись, заставила отстраниться и его и принялась стягивать боксеры. Мы упали на постель, от желанной тяжести я еще сильнее прижалась к кадровику, обхватывая его поясницу ногами, ожидая того, последнего этапа, когда мы снова станем одним целым. С первым же рывком Преображенский оказался глубоко внутри меня.

— Саша… — прохрипела я, откидывая голову назад и испытывая непередаваемый восторг от ощущения его внутри.

— Ты необыкновенная женщина, Лей… — прошептал Преображенский над моим ухом, и стал двигаться поначалу медленно, даже немного лениво, ловя мои стоны губами, крепко удерживая бедра, а потом, зажегшись, в несколько мощных толчков довел до того состояния, когда разум покидает тело. Я не кричала — всхлипывала, прикусив его плечо и ощущая, как напрягается его тело при последнем движении.

Когда он попытался покинуть меня, я удержала, упираясь пятками, и, встретившись с немного удивленным взглядом, шепнула:

— Нет. Пожалуйста. Еще немного.

Не знаю, как именно мои слова подействовали на него, но светлая радужка внезапно засверкала серебром по краям. Робкая улыбка коснулась губ Преображенского, и он, склонившись, глубоко и чувственно поцеловал меня, совершая внутри еще одно движение, вызывая еще один стон — вымученный, обреченный, но искренний. Когда он все — таки покинул меня, то не оставил одну — потянул за собой, укладываясь на спину и устраивая мою голову у себя на груди, неспешно перебирая мои волосы и изредка вдыхая их запах. В тот момент мне было хорошо. Лучше всего. Именно от ощущения, что он в первый раз сдержал свое слово до конца.

Так мы пролежали довольно долгое время. Слушая дыхание Преображенского, стук его сердца, постепенно становящийся равномерным, я подумала, что он наконец — то уснул, однако поцелуй в макушку развеял эти подозрения.

— Саш? Не спишь?

— Еще нет. Что такое?

— Если мы продолжим все две недели в том же духе, тебе придется относить меня на «Армаду» на руках.

— Мне нравится эта идея, — немного подумав, отозвался кадровик.

— Ты серьезно? — удивилась я.

— Да. Только не в качестве лечения, — добавил он тихо. — Просто так — для души.

В сердце что — то кольнуло, и, желая подтвердить свои подозрения, я приподнялась на груди Преображенского. Он не отводил взгляда, смотря прямо на меня, будто опасаясь, что я могу сделать неправильные выводы, сотвори он что — нибудь в данный момент. Как же меня бесила его откровенность и неспособность скрывать правду. Но сейчас это отличительное свойство заставило наклониться и прикоснуться к его губам легким поцелуем. Нет, мне не хотелось продолжения. Тело было расслаблено и пребывало в состоянии неги. Но своими словами Саш словно залечил одну из кровоточащих ран на моей душе.

— Я подумаю над этим, — серьезно ответила я и, заметив короткую улыбку Преображенского, опустила голову обратно. Я не хотела думать о том, что стала свидетелем первого, пусть и довольно сомнительного, проявления чувств со стороны электроника. Если бы я это признала, то, повинуясь собственному интересу, начала бы копать дальше. А это могло привести меня к совершенно нежелательному результату: я попросту могла влюбиться в Преображенского. В Преображенского, который, не задумываясь, раскрыл Диорну инкогнито Мая. В Преображенского, благодаря которому я очутилась в капсуле рекреации. В Преображенского, обещавшего, что мне не будет больно.

Однако его маленькая откровенность…не знаю, как объяснить это чувство, но она заставила меня протянуть к Сашу ниточку доверия. Одну — единственную, означавшую, что наедине я могу рассказать ему несколько больше, чем того заслуживает любой лейнианец.

— Моя мать была влюблена в моего отца.

— Мария? В Себастьяна Дорна? — я вновь услышала в его голосе нотки того научного интереса, которые для меня стали давно привычными.

— Тебе Мария сказала о том, что Дорн является моим отцом?

— Нет. Об этом я догадался намного раньше. Ты очень похожа на него.

— Да?

— Да. Волосы, глаза, овал лица, форма губ. Он не спутает тебя на церемонии приветствия ни с кем другим. От Марии в тебе, пожалуй, только характер.

— Я надеюсь, это комплимент, — недоверчиво проговорила я, поднимаясь и на этот раз подогнув ноги под себя, отмечая, как задерживается взгляд кадровика на моей неприкрытой груди. Голос его, однако, ничем не выдавал интереса:

— Констатация факта. Именно твое сходство с Дорном и привело меня к мыслям о Марии. Я точно знал, что никаких отбывающих тридцать лет назад экспедиций, в которых на Землю могли доставить банк с эмбрионами, не было. Ни одна лейнианка ни за что не пошла бы на то, чтобы рожать естественным путем. К тому же, в то время как раз пропала Мария. А Мария, я это знал не понаслышке, контактировала с Дорном. И Мария никогда не была такой, как все.

— Судьба у тебя, видимо, такая: общаться с выделяющимися из общей массы лейнианками, — криво усмехнулась я.

— Она была необычной, — подтвердил Саш, блуждая взглядом по моему телу. — Но влюбленность? Мне казалось, это истинно земное чувство.

— Ты электроник, — отмахнулась я. — Тебе не понять того, что может разглядеть женщина. Она полгода приглядывала за Дорном, а потом запросто согласилась на секс без обязательств. Черт, прямо как я с тобой, — поняла я комичность ситуации. — В общем, я к тому, что сама она, возможно, и не понимала, что испытывала.

— Я тоже этого не понимаю, — согласился Преображенский. — Но ты всегда можешь поработать переводчиком как дитя обеих культур.

— Можем хоть словарь составить, — пошутила я.

Ответил Преображенский неожиданно, но очень волнующе: положил ладонь мне на колено, двинулся по бедру вверх, задевая низ живота и снова пробуждая во мне отнюдь не желание лингвистикой заниматься, а затем, поднявшись вверх, заключил мою грудь в плен своей ладони.

— Этому странному чувству, что владеет мной сейчас, когда сводит определенные мышцы, в груди застыло ожидание, а в мыслях — предвкушение, я, пожалуй, могу дать определение.

Я позволила себе лукаво улыбнуться, чтобы затем перекинуть ногу через Преображенского, седлая его:

— Это желание, Саш, это желание…

Другого приглашения ему не требовалось: когда я снова приподнялась, он помог направить часть себя в глубину моего тела. Опустившись на бедра Саша, я прикрыла глаза от удовольствия. В этот раз культурные различия сглаживались намного дольше.

Утром нас разбудил скребущийся в дверь Веня. Мне понравилось хриплое ворчание Преображенского о том, что некоторых собак стоило приучать к лотку, и все же, прежде чем покинуть постель, он подмял меня под себя и сказал свое «с добрым утром» весьма оригинальным способом. Я не возражала, конечно. К тому же, еще и заряд бодрости почувствовала, так что, когда сонный Преображенский с Веней и поводком отправились гулять, я встала с кровати и, быстренько убрав ее, отправилась проверять пищевые запасы. Во имя яиц, помидоров и святой варено — копченой колбасы приготовила пышный омлет, успев умыться в перерывах между проверкой готовности блюда, так что когда физкультурники вернулись, смело можно было ставить завтрак на подогрев. Для Вени, кстати, осталось вчерашнее мясо, которое я ненадолго отправила в микроволновку, так что пес свою долю получил раньше кадровика. Пока мужики уплетали свое, я накидала бутербродов и приготовила кофе, так что Преображенский смотрел на мою мелькающую в его футболке фигуру с все более светлеющими глазами.