Эжен Скриб – Мавры при Филиппе III (страница 24)

– Где вы живете? Говорите скорее, мне некогда.

– В доме еврея Соломона на Фиговой улице.

– Как ваше имя?

– Имя?.. На что вам?

– Как же я буду искать? Как вас зовут?

– Аллиага, – произнесла старуха и бросилась в сторону.

Пикильо купил вазу и поставил на место разбитой.

На другой день утром именинница Кармен восхищалась великолепными подарками. Д’Агилар тоже, как родитель, но Аиха более всех. Только Пикильо был несколько задумчив.

За весь этот день он хлопотал и распоряжался, а вечером, в самый разгар бала, был зрителем и стоял у дверей передней. Кармен, царица бала, была так очаровательна, что красотой своей затмила всех блестящих золотом и алмазами красавиц, исключая подругу, которая была прекрасна в своем роскошном мавританском костюме, более от удовольствия и счастья, а также и собственного сознания, что заслуживает ту часть восторгов и удивления, какую ей отдавала толпа молодых кавалеров. Все, кроме Пикильо, восхищались ею.

В душе его происходило что-то непонятное, непостижимое. Он не мог выразить своих чувств, его грызла какая-то грусть, грусть безотчетная.

В зале танцевала Кармен, с каким то красивым молодым кавалером. Пикильо узнал от сеньора Пабло, что это дон Карлос, племянник дон Бальтазара де Суниги, бывшего посланником в Вене.

– Что, он знатный? – спросил Пикильо.

– Да.

– А это кто, с золотой цепью на груди и с бриллиантовой бляхой?.. Вот, танцует с сеньорой Аихой?

– Сын герцога Оссуны, вицероя Неаполитанского… прекрасный человек…

– Богат?

– Очень!

– И знатный?

– Герцог! Чего ж тебе еще!

«Все богаты, все знатны… все сыновья герцогов и баронов, – подумал Пикильо с горестью. – Один я без роду и племени… Кто знает, мое ли это имя – Пикильо?.. Они ходят об руку с прекрасными дамами, с нашими барышнями, а я – в передней… они блаженствуют… я – страдаю!»

Голова его закружилась, и он поспешил выйти из передней и побежал в парк. Через несколько минут он был у того домика, в котором Кармен и Аиха спасли ему жизнь. Он вошел туда, упал на скамейку и горько заплакал.

Безумный!.. Он любил, любил всею душою или, лучше сказать, жил этою любовью. Он не заметил, что жизнь его заключалась в любви. Чтобы угодить Аихе, он оставался в доме д’Агилара, в угоду ей он выучился.

Конечно, Пикильо знал свет только из книг, но наконец понял безумие своей страсти и увидел, какая неизмеримая пропасть отделяет его от Аихи и тех счастливцев, которые имеют право стоять с нею в одной паре.

– Нет надежды! Нет надежды!.. – твердил он с отчаянием.

Это, конечно, была правда. Но в любви истина не есть доказательство. Если она подавляет нас очевидностью, то мы отворачиваемся и беремся за первую нелепость, какая только в состоянии утешить нас.

Всю ночь Пикильо говорил себе, что Аиха должна быть знатного происхождения, но для чего это скрывают? Для чего говорят, что она бедная? Какая тайна? Он сам видел ее богатство. Если она знатная, то он потеряет ее. Если же она только богата, так, может быть, и он разбогатеет. Много прочел он историй счастливцев, которые из ничтожества взошли на ступень величия. Разве и с ним такого не может быть?

И он мечтал, вспоминая слова Аиха: «с терпением и мужеством можно все приобрести». И в воображении его расцветали прекрасные, пышные мечты и через минуту опять исчезали.

Так прошла ночь.

Глава VIII. На другой день праздника

Утром, после праздника, все встали поздно, и Пикильо увидел Аиху позже положенного времени. Аиха испугалась, заметив в нем страшную перемену. Она и Кармен еще вечером знали, что Пикильо сказался больным и ушел. Но теперь, увидав его бледного и, очевидно, страждущего, обе с нежною заботливостью сестер старались всеми силами облегчить его болезнь и придумывали все средства, как бы его утешить.

Пикильо понимал, что для него стараются делать в тысячу раз более, чем он заслуживал, и, тронутый участием, чувствовал свою неблагодарность, хотя сердце его сжималось от невероятного и несбыточного. Он желал бы лучше умереть, но не сказать того, чего сам не открывал себе. Наконец решился победить себя и скрыть безумную страсть шутками над своею болезнью.

Кармен не замечала, но Аиха поняла все.

– У Пикильо есть что-то на сердце, и он скрывает! – сказала она, положив руку ему на плечо и глядя пристально ему в глаза.

Этот нежный голос и этот взгляд заставили трепетать бедного молодого человека. Твердость его оставила, и он, забыв свое намерение скрыть тайну, заплакал.

– Что с тобой, Пикильо? – удивилась девушка.

– И вы спрашиваете, что со мной! – вскричал он. – Вы, которые добротою своею сделали меня самым несчастным! Своим расположением и благородством чувств почти сравнили с собою, тогда как я по положению нахожусь ниже всех! Развили мой ум для того, чтобы я лучше видел мой стыд, мою нищету, которых я, может быть, никогда бы не понял.

Девушки пришли в замешательство от таких справедливых упреков. Кармен от возмущения не знала, что отвечать, но Аиха подумала и произнесла:

– Да, сестрица! Пикильо прав. Мы виноваты, и нам должно поправить эту ошибку или завершить начатое. Но я и теперь то же самое скажу, что прежде говорила: Пикильо должен помочь нам. Пикильо, – продолжала она с живостью, – не грусти, иди вперед, достигай цели, и ты можешь быть счастливым, в этом я тебе ручаюсь! Испания в настоящее время не так богата людьми достойными, чтобы для тебя не было места… Если бы ты был дворянин, я бы сказала тебе: иди в ряды войска; но если эта дорога не для тебя, иди по другой, на которой ты можешь и обязан иметь успех, потому что способнее других. Благородные графы и бароны, с которыми я вчера говорила, объяснили мне, что у тебя есть достоинства, каких ты и сам не ощущаешь.

Аиха не вполне могла осознать, какую благотворную росу вливает в душу бедного Пикильо. Слова ее оказали такое влияние, что с этой минуты он поверил, что сможет достигнуть всего.

Если что и вершит наше будущее, так это слова любимой женщины.

– Вот и прекрасно! – сказала она, заметив в глазах Пикильо радостное выражение, которое сменило слезы отчаяния. – Теперь-то мы наставим тебя на путь и непременно исполним это. Подожди, я сейчас приду.

И она побежала к вицерою, не думая, что он, возможно, еще спит.

Но д’Агилар давно встал. Его разбудил неожиданный дорогой гость, племянник Фернандо д’Альбайда.

– Много прошло времени как мы не виделись! Какой ты стал молодец!.. право молодец! – говорил старик, любуясь на своего племянника. – Откуда тебя Бог принес?

– Из Нидерландов. Все еще деремся!

– Вижу, вижу! – сказал д’Агилар с гордым удовольствием, взглянув на легкий шрам на загоревшем лбу молодого воина. – Да ты полковник! Так, так! Молодец, Фернандо. Эх, жаль что ты не приехал вчера! У меня был бал… Поглядел бы на Кармен, да потанцевал бы с нею… Ты ее теперь не узнаешь, так похорошела… Вообрази…

И он хотел описать наряд, но вдруг быстро переменил разговор.

– Полковник!.. Так, значит, дела хорошо идут?

– К несчастью, нет, – печально сказал молодой человеке, – вы помните то время, когда верх был всегда на стороне испанской армии и когда они дрались за правые дела. Но теперь не то время. Теперь все напротив. И генералов нет… Один только Спинола еще полководец…

– Да! Но зато Лерма его и не жалует.

– Он взял Остенде и кончил кампанию с пользой; теперь я у него в доверенности и получил поручение отвезти в Мадрид донесение об этой победе. Море еще занято неприятелем, а потому я ехал через Францию и Пиринеи и вот каким образом явился в Пампелуну, к вам на завтрак.

– Прошу покорно… Но ведь ты останешься до вечера?

– Нет, не могу, дядюшка, только несколько часов, мне надо торопиться в Мадрид.

– Жаль. Ты едва успеешь взглянуть на Кармен.

– О! Я постараюсь скорее вернуться и тогда наверстаю упущенное. Впрочем, я всегда вижу ее мысленно.

– Хорошо, хорошо. Но теперь время и к рукам прибрать, а не то отбьют! – заметил с улыбкой старик. – Ее уже сватают! Родриго Васкес, сын бывшего статс-секретаря. Да еще вчера влюбился племянник Бальтазара де Суниги… Но тебе известно, Фернандо, мое единственное желание и надежда. Мне уже немного остается жить на этом свете, и я умру спокойно, оставляя тебе Кармен. Ты знаешь, – продолжал он, взяв молодого человека за руку, – я отдаю ее тебе не потому, что ты красив, богат и храбр, а потому, – прибавил он с жестом, – что в твоем сердце есть сокровища: искренность и доброта. Ты никогда не изменял своему слову, и я поверю тебе, если дашь клятву осчастливить мою Кармен.

– Клянусь, дядюшка, клянусь! – вскричал молодой человек. – И если когда изменю…

Дверь отворилась. Фернандо остановился. Вошла Аиха.

Никогда не была она так прекрасна, как в эту минуту. Она воодушевилась надеждой сделать добро и полагала, что д’Агилар один, но, увидев чужого молодого человека, военного, сконфузилась, потупила глазки, и на щеках ее заиграл румянец, сделавший ее еще привлекательнее.

Фернандо остолбенел от изумления и восторга, при виде прекрасной девушки, и его смущение ободрило вошедшую. Она подняла глаза, и взорам ее представился человек совсем не такой, каких она видела накануне. Его высокий и стройный стан, широкая грудь, загорелое лицо, шрам, усы и шпага являли настоящего воина и рыцаря.

– Это мой племянник, – весело произнес д’Агилар, – дон Фернандо д’Альбайда.