Эжен Скриб – Мавры при Филиппе III (страница 26)

– Да, – перебила старуха, – он был тоже мавр, богат, но что же из этого, когда мы не пользовались его подарками!

– Я приняла только его гитару, на которой играла любимые его песни, и зеркало, в котором он видел меня прелестной.

– И что же! – продолжала старуха. – Он хотел, непременно, чтобы Гиральда сошла со сцены!..

– Может быть, – печально произнесла Гиральда, – я должна была его послушаться, но мне не хотелось оставить сцену, лишиться своего успеха и наслаждений, мне хотелось постоянно слышать крики восторгов и удивлений, гром рукоплесканий, быть предметом всеобщего одобрения…

Слова эти сделали Гиральду прекрасной. Голос ее становился звучнее, по мере ее разговоров, движения рук были величественны, глаза искрились каким-то особым вдохновением.

Но вдруг она перестала говорить. Взглянула на грязные стены своего жилища, на свое ветхое рубище и не могла вынести противоположности воспоминаний с настоящей действительностью. Она зарыдала.

Глава II. Нечаянное открытие

Слезы дочери заставили и старуху расплакаться. Вообще матери какую-то особенную имеют склонность к чувствительности.

– Да, не могли мы удержать своего счастья! – говорила она всхлипывая. – А кто виной? Если бы слушалась ты моих советов, так не были бы в таком положении…

– Как вам не стыдно, матушка? – вскричала Гиральда. – Я вовсе не жалею о богатстве, я только жалею о моей молодости, о моем таланте, они погибли безвозвратно… Если бы можно было возвратится к прежнему, то я бы иначе употребила свою молодость. Не тратила бы времени на закулисные интриги и сплетни…

– Как! И ты не стала бы защищаться, когда на тебя нападут! – вскричала Уррака. – Да тебя загрызли бы, если бы не я… Представьте, сеньор! Пока Гиральда мечтала о своем мавре, в Севилью приехала новая дебютантка, маленькая Ласарилья. Вы слышали, сеньор?

– Нет, не слыхал, – с важностью ответил Пикильо.

– Дрянь! Просто дрянь! – вскричала старуха с жаром. – Только и есть что смазливенькое личико, а таланту ни капли! И вот кому Эстебан Андренио вздумал составить репутацию. Он мстил за отказ. Хотели давать новую пьесу. Роль была такая, что могла упрочить навсегда и славу и состояние, и ее хотела играть Ласарилья, и играла бы непременно если бы мы не приняли мер… Один молодой человек, главный директор театра…

– О, – вскричала Гиральда, сжав руки, – я всю жизнь буду упрекать себя за это!

– Напрасно! – произнесла старуха. – Против нас вели интригу, а мы оборонялись…

– Довольно! – вскричала отчаянно Гиральда, видимо страдая от этого разговора. – Зачем объяснять это? Довольно того, что я провела пять лет в чаду упоения, и все улыбалось мне до тех пор, пока я не заметила, что я честолюбива… Я не виню вас, матушка! – сказала она, обращаясь к старухе, готовой уже заплакать.

И Гиральда остановилась и обратила глаза к небу.

– Что с вами? – спросил Пикильо, заметя, что губы ее побледнели.

– Не печалься, Гиральда! – произнесла старуха. – Ты не виновата, и Бог простит тебя за доброту ко мне. Ты никогда не покидала меня, старуху.

– А мое дитя! – вскричала отчаянно Гиральда. – Какой я дам Богу ответ за него? Какой вы дадите в этом ответ? Ведь я вам поручила его?

– Ну, полно!.. Перестань! – перебила Уррака.

– Нет, я не могу молчать!.. Я дала обещание сказать все, – возразила Гиральда и, обращаясь к Пикильо продолжала: – Да, я из доброй, почтительной дочери стала недостойной матерью. Бог дал мне сына, и это было мое утешение. Правда, он не назывался моим сыном, но был со мной, в Севилье и Толедо… Я видела его всегда. Но через пять лет…

И Гиральда опять зарыдала.

– Я расскажу вам, сеньор! – подхватила Уррака. – Когда узнали о нашем успехе в провинции, нас вызвали в Мадрид – там один молодой человек, знатной фамилии, именно дон Альвар, влюбился в Гиральду и вздумал жениться. Хотя, несмотря на всю славу нашего таланта и красоты, мы отказывались от многих блестящих предложений, но очень были рады сватовству дона Альвара. Посудите, сеньор, о моем восторге: я воображала, что дочь свою пристрою самым лучшим образом!.. Мы бы соединились с княжеской фамилией… дочь моя была бы герцогиней, бабушкой принца Эболи!.. Я поклялась, что это будет. Дон Альвар непременно хотел исполнить свое желание и не слушал своих друзей и родных, которые его отговаривали. Но я боялась что он узнает о мальчике… что это не племянник, а сын Гиральды. И поэтому решилась взять мальчика… отвезла его в Мадрид и оставила на пороге одного монастыря…

– Вот! Вот наше преступление! – вскричала Гиральда.

– Мое преступление! Я виновата! – сказала старуха. – Но это было сделано для твоей пользы. Если бы свадьба состоялась, то мы вывели бы в люди нашего сына. Но, верно, не судьба быть тебе замужем за доном Альваром. Он, безумный, в то самое время, когда все было готово, приревновал к нам одного офицера, который вздумал приволокнуться. Вызвал его на дуэль, и был убит. Надежды все рушились… Дочь моя, будущая герцогиня, овдовела до замужества, и все величие Аллиагов погибло безвозвратно.

– Что же сделалось с мальчиком? – спросил Пикильо.

– С мальчиком? Он остался в монастыре. Я долгое время не говорила дочери, где он, но она все хотела его взять. Наконец через несколько лет я призналась, где он. Поехали в монастырь, но не нашли его там. Он ушел.

– Вот в этом самом я могу укорять вас, вы одни виноваты! – вскричала Гиральда. – Но все-таки я больше виновата, и Бог наказал меня. С того дня как я потеряла сына, все меня оставили: я обеднела, счастье мне изменило. Я утратила здоровье, талант и красоту, и мне осталось отчаяние, стыд и нищета. И Богу даже не смею молиться, боюсь. Не смею вспомнить об отце, потому что слышу его проклятия с того света!.. И вот с тех пор, столько лет, я странствую из города в город и нигде не могу найти приюта… Вот до чего мы дожили.

Все, что имели, продано… Я больна, и нам грозит смерть… смерть голодная, мучительная. Но у меня есть еще две вещи, которые я храню, как память о прежней моей счастливой жизни, я их не продам… умру, а возьму их с собою. Маменька, принесите, где вы их спрятали?

– Сейчас принесу. Они у соседки. Эти альгвазилы стали бы обыскивать и нашли бы их здесь.

Старуха вышла, и Пикильо почувствовал какую-то легкость. Вид этой женщины был для него тяжел и отгонял чувство сострадания, которое он желал оказать Гиральде.

Он подошел к больной, взял ее руку и сказал:

– Вам нужен покой. Не думайте о голодной смерти, вы заслуживаете сострадания, и я сделаю для вас все, что могу. Я замечаю, что ваше страдание происходит от сердца… вы жалеете о сыне…

– Да, страдание мое не что иное, как угрызение совести.

– Но, послушайте, я через вицероя могу узнать, где находится ваш сын.

Глаза несчастной женщины блеснули радостью. Она протянула к Пикильо руки и сейчас же с грустью произнесла:

– Нет, его невозможно найти.

– Я хотел спросить вас, давно ли это было?

– Давно! Много прошло времени… более тринадцати лет!

– В таком случае, конечно, трудно. Но скажите мне, где этот монастырь, в котором он был оставлен?

– Здесь! В этом городе!..

– Здесь, в Пампелуне? В котором же?

– В францисканском.

– В францисканском, где у всех белая одежда?

– Да.

– И тут при входе в монастырь… направо… есть еще большая вишня?

– Я не знаю… но отчего вы так спрашиваете?

Пикильо не отвечал на вопрос, но сказал громко про себя:

– Я уверен, что там была большая вишня!

– Может быть! Но что с вами? Вы бледны, сеньор!..

Молодой человек пошатнулся. Гиральда хотела поддержать его и с ужасом вскрикнула:

– Боже мой, как ваши руки холодны!

Глава III. Семейство

Пикильо не видел и не слышал, как вошла Уррака. В глазах его потемнело, в ушах звенело.

Придя несколько в себя, он увидел в руках Гиральды небольшое овальное зеркало на ножке и вздрогнул. Ему показалось, что он его когда-то видел.

Вдруг он вскрикнул, схватил зеркало, прижал край ножки и оттуда выскочил потаенный ящик. Пикильо задрожал и упал в изнеможении на край постели.

Женщины изумились и некоторое время смотрели на него молча. Наконец Уррака спросила:

– Как вы узнали о потаенном ящике?

– Как вы угадали? – прибавила Гиральда.

Но Пикильо не угадал, а вспомнил!.. Когда ему было четыре года, то он постоянно играл этим зеркалом и всякий раз находил в ящике конфеты.

– Вам дурно? Что с вами, сеньор? – спросила старуха, заметив его бледность.

Но Пикильо не мог дать ответа. Он вспомнил все прошедшее. Мечты о средствах, чтобы сделаться достойным Аихи, вдруг исчезли как сон, и он увидел себя еще дальше, чем воображал. Он нашел мать, нашел бабку!

В порыве отчаяния он хотел бежать и лишить себя жизни, бросить этих женщин, которые его покинули. Он уже встал и хотел идти, но взглянул на ту, в которой узнал мать, вспомнил ее слезы о сыне и остался.

– Вы жалеете о покинутом сыне? – сказал он, подойдя к ней.