Эжен Скриб – Мавры при Филиппе III (страница 25)

Аиха вздрогнула при этом имени, как будто оно напомнило ей что-то. Она посмотрела на молодого человека с особенным любопытством.

– А это моя воспитанница, моя приемная дочь, Аиха, – продолжал старик. – В другое время я расскажу тебе ее историю, а теперь некогда. Это вторая дочь моя и сестра Кармен… Однако ты загляделся, как я замечаю…

– Она прелестна! – тихо сказал Фернандо и почтительно поклонился.

– Хорошо, хорошо! – улыбнулся старик и потом шепнул ему на ухо: – Но Кармен еще прелестнее…

Отец говорил правду по своему убеждению.

– Ну что, дитя мое? – продолжал он, обращаясь весело к Аихе. – Ты, верно, хочешь сказать что-нибудь? Говори. Племянник нам не помешает. И так как он будет у нас несколько часов, то я не хочу потерять ни одной минуты.

Аиха в нескольких словах объяснила старику все отчаяние Пикильо.

– Что же сделать для него?

– Надо дать ему другое место, которое возвысило бы его в глазах вашего двора, дайте ему место секретаря.

– Ты этого хочешь. Я исполню.

– Теперь у него будет хорошее место и звание! Но… – прибавила она со смущением, – что касается до его состояния, я бы хотела… если вы будете согласны… без его ведома… я бы хотела прибавить ему что-нибудь из своих денег. Вы знаете, батюшка, что я часто трачу их на бесполезное и ненужное.

– Ну, это твоя воля. Однако после мы узнаем, что еще можно сделать для твоего клиента.

– Позвольте мне, – живо сказал Фернандо, – изъявить готовность сделать что-то полезное человеку, в котором принимаете такое участие… вы, дядюшка, и вы, сеньора.

– Благодарю вас, сеньор Фернандо, – сказала радостно Аиха. – Я надеюсь, что двоюродный брат Кармен так же добр, как и она. Теперь наш Пикильо имеет сильного покровителя.

Вицерой позвонил и приказал позвать пажа. Пикильо немедленно явился.

– Я тебя назначил своим секретарем, – сказал ему д’Агилар. – Жалованье твое двести червонцев, и, кроме того, в виде награды получишь годовой оклад.

Произнося последние слова, д’Агилар взглянул на Аиху, и та кивнула головой в знак благодарности.

– А я надеюсь, – прибавил Фернандо, – через протекцию нашего родственника, президента королевского совета, доставить вам в скором времени хорошее место, вполне достойное вашему таланту.

Пикильо был в восхищении.

– Вот и прекрасно! – вскричал д’Агилар. – Однако Кармен, верно, уже встала. Сеньор Пикильо, попросите ее к нам и, между прочим, прикажите подать завтрак.

Пикильо побежал исполнять приказания и когда после остался один, то вполне понял свое счастье, которое настигло его так неожиданно. Вдруг, вспомнив, что не один он должен пользоваться счастьем, он стремглав помчался в Фиговую улицу.

Дом еврея Соломона был самый грязный и отвратительный.

– Где живет семейство Аллиага?

– Здесь.

– На каком этаже?

– На чердаке.

Пикильо бросился наверх.

Часть третья

Глава I. На чердаке

Дойдя до половины лестницы, Пикильо вдруг услышал шум и крик, смешанный с бранью, происходившей на чердаке. Войдя наверх, он легко нашел дверь, отпертую настежь. В грязной каморке увидел троих мужчин, одетых в черные плащи, в шляпах и с длинными шпагами. По суровым и грубым физиономиям легко можно было узнать в них альгвазилов.

С ними спорила и бранилась известная уже нам старуха. Но тут она была страшнее, чем на улице. В углу этой жалкой комнаты, на койке, сидела другая женщина, едва прикрытая лохмотьями с распущенными и лежащими в беспорядке черными волосами. Эта женщина со слезами на глазах умоляла альгвазилов пощадить ее.

Вдруг шум прекратился. Старуха остановилась, и Пикильо вошел.

– Это что такое? – строго спросил он. – Как вы смеете обижать этих бедных женщин?

– Мы их вовсе не обижаем, а требуем долга хозяину дома. Они не платят, так мы по приказу коррехидора сеньора Педро Диаса хотим или взять имущество, или вести их в тюрьму.

– Проклятый жид насчитывает на нас! – вскричала с сердцем старуха. – За что он хочет с нас десять червонцев! У нас нет ничего… а что было, все продано, или ему же ростовщику заложено. Он хочет взять остальные две вещи, но мы их не продадим ни за что… дочь моя не отдаст их.

– Никогда! Я дала клятву! – вскричала в отчаянии другая женщина.

– Клятва ничего не значит, но наше дело служба. Отдайте все что есть или идите в тюрьму. А вы, сеньор кавалер, не извольте не в свое дело вмешиваться.

– Нет, я могу вмешаться, – возразил твердо Пикильо, – и если вы не оставите этих женщин в покое, то я доложу его превосходительству дону Хуану д’Агилару, вицерою Наваррскому. Я его секретарь.

Услышав это, альгвазилы почтительно поклонились и отступили.

– Но я не хочу, чтобы они были должны хозяину, – прибавил Пикильо, – вот вам десять червонцев на уплату, а одиннадцатый за труды.

Альгвазилы взяли деньги, еще с большим почтением поклонились секретарю и вышли из каморки. Старуха заперла дверь и подала Пикильо с поспешностью стул, единственный из целых в комнате. Он в эту минуту почувствовал важность своего назначения. Первый раз в жизни он стал покровителем других, тогда как сам до этого времени нуждался в покровительстве. И сделавшись не более получаса назад секретарем сильного и важного гражданина, он уже успел защитить несчастных, нашел то блаженство, какого другие во всю жизнь свою не отыскивают.

– Так как этот благороднейший кавалер желает нам покровительствовать, то ему нужно знать нашу жизнь. Расскажи, – сказала старуха, обращаясь к дочери, – расскажи, Гиральда, о нашем прежнем богатстве, славе и почестях… Расскажи все… ему нужно знать это…

Пикильо не мог понять, у кого он находится. Богатство и слава мешалась с грязью и нищетой. Одна из женщин, по-видимому, была когда-то прекрасна, но обстоятельства исказили ее вместе со старостью. Ее несчастье внушало тайное сострадание, но, напротив, другая, грязная и грубая, возбуждала невольное отвращение.

– Да, им нужно знать, кому они помогают! – сказала Гиральда, вздохнув и прикрыв грудь старым одеялом. – Отец мой, Абен Аллиага, был мавр. Он вместе с братьями нашими сражался за веру и вольность против Филиппа Второго, но в горах Альпухарраса был убит в тот самый день, когда дон Хуан Австрийский первый раз победил наших. В эту войну в горах я родилась…

– Да, да! – подхватила старуха. – И когда его убили, я бежала в Гранаду, а оттуда в Севилью. Здесь я воспитала дочь свою, как могла.

– Когда мне исполнилось пять лет, – продолжала дочь, – я с матерью просила милостыню. Целые дни были на улице, вечером возвращались домой, чтобы поужинать, а если ничего не было, то и так ложились.

«Это мне тоже известно!» – подумал Пикильо.

– Когда мне было девять лет, то нашли, что у меня есть голос…

– И какой голос! Просто чудо! – подхватила старуха. – А какая она была красавица? Все начали любоваться ею, несмотря на дурное платье. А голос! Мы обогатились им. Деньги градом на нас сыпались…

– Мы не стали просить милостыню, – говорила Гиральда. – Я начала петь на улицах, и пела недурно. Однажды в числе слушателей остановился сеньор Эстебан Андренио, капельмейстер большого театра. Он вообразил, что я могу быть певицей, и взял меня к себе, выучил музыке и танцам, я поступила на сцену…

– И как теперь вижу! – прервала старуха с восторгом. – Когда она явилась на сцене, я чуть не обмерла. Вот уж не могла бы ничего пропеть!

– К счастью, не ваш был дебют, – возразил Пикильо.

– Но, дочь моя… Если бы вы видели, какое было торжество!.. Мне представлялось, что театр разрушится от грома рукоплесканий.

– Да! да! – вскричала Гиральда. – Я была очарована! И как бедной девушке не лишиться ума от таких похвал, от такой лести?

– В тот же вечер, – продолжала старуха с гордостью, – все герцоги, графы и знатные лица, даже сам директор, приходили в мою ложу и осыпали поздравлениями, все были бы у моих ног, если бы я того захотела! С этого дня она стала получать огромное жалованье: мы завели большую квартиру, богатую мебель, экипажи…

– Да, – перебила Гиральда, – все было хорошо, но Эстебан Андренио начал требовать награды за свою доброту и попечение. Я, конечно, была благодарна ему, но не могла принять его предложения…

– И глупо сделала, нечего говорить! – заметила старуха. – Андренио мог быть полезным для тебя, но ты не захотела, и он сделался твоим врагом. Да, вот что значит молодость!.. Что делать, сеньор, ей было пятнадцать лет.

Пикильо посмотрел на старуху с изумлением, он не мог понять, о чем шел разговор. Он, привыкший к чистым чувствам, удивлялся этой картине нравов и обычаев и желал узнать, правда ли это.

Но сеньора Уррака (так звали старуху) не ошибалась, эти слова произвели на чувства Пикильо странное впечатление, и он слушал с вниманием.

– Это можно было бы поправить, – продолжала мать, – но она сделала ужаснейшую глупость… Представьте: она влюбилась, и влюбилась очень сильно… Ох, как горька была мне эта любовь! Я день и ночь проливала слезы… Я видела гибель Гиральды…

– Но что ж вы не спасли ее? – спросил Пикильо.

– Нет, я хотела спасти дочь! Я ей говорила: смотри Гиральда, счастье твое будет зависеть от первого избранного тобой любовника. В этом заключается вся твоя будущность… И что ж! Кого она избрала!..

– Я любила его! – вскричала Гиральда, и глаза ее заблистали, а на щеках появился румянец. – Да я любила его так, как только может любить девушка первый раз в жизни. Он был одной со мною крови…