Эйрик Годвирдсон – Пять Пророчеств (страница 46)

В один из вечеров за книгами я, подбирая лучший оборот в кортуанском для причудливой акларийской формулы, старомодной даже для меня, особенно ярко вспомнил этого юнца.

Засмотрелся на витраж в окне, пронизанный последними лучами – золото лилось сквозь цветные стеклышки, витраж сам был цвета янтаря, прозрачного золота и охры, и от этого казалось, что стол мой залит сладким текучим медом. Точно такой же витраж был в кабинете учителя – Теодор, помнится, нарисовал эскиз и отнес мастерам цветного стекла, и ему собрали этот витраж. Древо Ануил, Древо, на котором, как утверждал мой наставник, произрастают все миры – точно листья. И наш мир, говорил он, только один из листьев.

А я спорил, да. Закрываешь глаза – точно вчера все было…

… – Наш мир – это лист Древа. Слушай, Силас, слушай – я видел, и знаю, даже если ты мне не веришь.

– Но учитель, разве мир – не сфера вроде той хрустальной, что хранится в шкафу? – я взмахиваю в сторону дома за нами. Мы сидели в саду, и кабинет с его витражами, свитками, книгами, медным теллурием и сферой из упомянутого мною хрусталя остался там. – Сфера же? Иначе зачем нам приборы со спицами из меди полыми шарами, лаптой и этими латунными обручами -орбитами?

Теодор смеется.

– Взгляни на небо, – говорит он. – Что ты видишь?

– Солнце, – отвечаю я. – Солнце. Шар огня, такой огромный, что может обогреть целый мир. В нем горит сила, что вдохнул Эйтир, но солнце – это шар из чистого огня, разве нет?

– Да, если мыслить попросту, – учитель улыбается, а я не могу понять, почему. Не ждет же он, что я перескажу детскую сказку о яблоке-солнце?

– Почему ты думаешь, что утверждение об огненном шаре должно опровергать сказку о яблоке, что вырастил Эйтир? Что, если яблоко – это просто красивое сравнение, а оба рассказа – об одном и том же? – Теодор упрямо встряхивает головой, точно мой ровесник – пшеничное золото вьющихся волос, встрепанное ветром, лезет ему в глаза, и он по привычке откидывает пряди именно так.

– Но лист на могучем дереве, сколь бы ни было оно огромно, не подобен сфере! – я думаю, что разгадал уловку, но не тут-то было.

– Посмотри на лист, поднеся его к глазам – так близко, как только можно – что увидишь? Что увидишь, когда взглянешь через выпуклое стекло? А через трубку, где таких стекол вставлено с добрую дюжину? Ты будешь видеть каждый раз разное, Силас, и если бы ты был глуп, ты бы решил, что ни одна из увиденных картин не может быть частью того, что ты наблюдал раньше.

– Учитель, ты считаешь, что я глуп?

– Я сказал – если бы, – он подмигивает. – что ты видишь?

И он поворачивает руку ладонью вверх – вот-вот вспыхнет лепесток огня на ней… через три удара сердца. Вспыхнул.

– Огонь, такой же самый, что горит в небе, освещая наш мир, – отвечаю я, желая подразнить учителя своим упрямством.

– О да. И нет. Помнишь, точно так же тебя проверяли те, кто не стал учить тебя – что ты видишь, и задерживали на мгновение появление этого самого лепестка огня. А ты не видел текущей струйки магии, что скручивается в руке, чтобы стать этим самым огнем – и все почитали, что ты не сможешь колдовать, никогда.

– Но мне это не помешало, – я точно так же создаю в ладони трепещущий огонек, мы переглядываемся с Теодором, и я смеюсь.

– Вот именно, – скомкав и впитав огонек в своей руке, он наставительно поднимает палец вверх. – Они смотрели на тебя не так, как нужно. И негодовали, что ты сам смотришь иначе и видишь иначе. Погоди. Вот спустится ночь, и взглянем на небо снова. Там пролегает по небу ветвь Великого Древа. Что скажешь мне тогда?

– Дорога Звезд, она же – Дорога Предков?

– Да, мы зовем ее так – но подумай, что, если мы, как живущие на листе, можем видеть лишь малую часть?

– Тогда это значит, что мир сложнее, чем мы можем думать… и не только наш мир. Все вокруг, – задумавшись, я вскакиваю на ноги, и раскидываю руки – Все! Вокруг! Огромно! Жизни не хватит, чтобы познать…!

– Может, и хватит, – подмигивает мне Теодор. – Как знать? В любом случае, мы должны стремиться к этому.

Да, точно было все – вчера. Витраж Теодора – это его любимое изображение Древа Ануил, точно такое же, как на рисунке… Я помню, помню, именно после того разговора он и нарисовал эскиз к витражу в свой кабинет. Лучшее доказательство, что Оплот – это детище моего учителя именно он, витраж, повторенный неизвестным мне мастером здесь, в библиотечной зале.

Я снова погрузился в воспоминания – уже не разговоры, а просто какие-то шутки, нелепые случаи, казусы – их в моей учебе было превеликое множество. Я неосознанно копировал наставника во многом, а он был тот еще любитель всяких фокусов. Как я любил эту шутку с огнем в ладони! Даже могу объяснить, почему – потому что я именно с нее в исполнении Теодора понял, как можно чувствовать магию, если не видишь ее глазами, как почти все вокруг. И именно с нее я перестал себя считать слепым и бездарным – когда у меня самого получилось.

Огонь, могучая, великая сила – тогда был мне вместо игрушки. Я скользил глазами по остальным витражам – пока не наткнулся на изображение горящего дворца на высокой горе… Алданир. Художник явно хотел изобразить Алданир. Вздрогнув, поднялся, подошел ближе. Обвел пальцами рыжие стеклышки – языки огня.

Я не помнил, чтобы Теодор сражался – хотя я точно знаю, что он мог. Он хорошо фехтовал – честно, хуже меня, но хорошо, очень хорошо. Наверное, только во владении клинком я и превзошел учителя, но я никогда этим не кичился. Теодор мог вызвать огненную бурю в единый щелчок, я это знал твердо – но, когда Алданир пал, он этого… не сделал?

Или же… Отчего все говорят – Золотой город сгорел и только потом утонул? Белокаменный… против воли он лез в мои мысли. Яростно выкрикнутое в небо заклинание, которое я выучил еще мальчишкой, не зная, зачем – Неистощимое Пламя нужно было всадникам черных драконов, тех, кто мог извергать огонь. Я не собирался становиться всадником, да и если бы собирался… моя Саира, как все янтарные, не могла дышать огнем. Я в припадке горя и ярости сжег Белокаменный, забыв, что огонь не может быть игрушкой. Прижался лбом и ладонями к цветному стеклу – оно приятно охлаждало, хоть и изображало бушующее пламя. Мне теперь с этим тоже жить – город сгорел не сам по себе. Я зажмурился.

Погруженный в свои мысли, я не услышал, как ко мне кто-то подошел и окликнул:

– Эй! Всадник, ты чего?

– Видо? Прости, я не слышал твоих шагов.

– Да ты, милсударь, уже третью минуту ни на что не отзываешься, – маг ухмыльнулся, пряча тревожность взгляда. Разухабистое деревенское «милсударь», выдернутое к тому же из крайморского наречия, тоже явно было вставлено для разрядки обстановки.

Я только покачал головой:

– Задумался, говорю же.

– И о чем, а, амис всадник? Силас, я понимаю, это не мое дело – но если человек не слышит, как его зовут по имени, наверное, это не самые лучшие думы. Станешь носить с собой везде, и, знаешь… не к добру это. У мага разум должен быть волен, чист и свободен.

– Да, я знаю. Видо, я сжег город, когда не смог одолеть Эргесенналло, встретив его во второй раз. Я! Не он – я. Просто в припадке ярости.

– Встретив второй раз, значит? – Видо протянул это так задумчиво, точно вдруг сообразил что-то важное. – Так это правда?

– Да.

– И там была… книга, которая на самом деле нечто большее, чем просто книга?

– Именно.

– Пойдем.

– Куда?

– Пойдем, – Видо уже тащил меня, цепко ухватив за локоть. – Манридий кое-что расскажет тебе. Спроси его о Проклятии Айтира и этой самой книге. Я уверен, он пока никому, кроме меня и еще пары наших, не говорил, но ты должен услышать это сейчас.

Я повторил фразу о сожженном городе Манридию – Видо не стал принимать участия в разговоре, и я был ему благодарен за это, признаюсь.

– При чем тут Проклятие Айтира? – спросил я. – Я слышал, что маги, что расходуют силу неразумно, точно сгорают изнутри, попав в немилость подателю дара, Айтиру… так. Так, я кажется, понимаю…

– Нет, Силас. Не торопись. Ты, скорее всего, неправильно понимаешь. – Маг прошелся по своему кабинету.

Я лишь покачал головой- на мой вкус, вполне ясно все складывалось, и я не особенно даже опечалился – было бы странно, если бы подобная моя выходка не несла никаких последствий для меня самого, в конце концов.

– Всадники не подвержены этому проклятию – а ты всадник, а сам Айтир не мелочная бабка, торгующая орехами, чтобы лишать своего благоволения за один необдуманный поступок, которого ты, прямо скажем, даже не совершил.

– Что?

– Белокаменный сгорел бы все равно.

– Я…

– Силас, будь добр, послушай. Я скажу жестокую вещь – ты полагаешь, что должен сейчас взвалить на себя всякую вину, что плохо лежит без дела, и терзаешься все сильнее. Да, ты отвечаешь за кое-что, чего не сделал, да, ты не безвинен – как не безвинен никто в этом мире. Но ты слишком мал, чтобы отвечать за все беды мира. Да, даже всадник – слишком мал. И любой живущий! Потому что мы не боги, хоть и тянемся к их мощи изо всех сил, стараясь сравняться в ней пусть не с самими Айулан-Старшими, но хотя бы – младшими… все равно мы – малы и слабы.

Чего не скажешь об Айтире. Его – и нашем – извечном враге Каэ. И той силе, что лежит в основе Книги Духов.

– Книга Духов?

– Да, тот самый фолиант с плывущими в глубине страниц огненными знаками. Ты станешь слушать, а я рассказывать – что это такое, почему у нас близ Корфу получилось все… не так, как мы хотели, и отчего ты снова встретился с Разрушающим. И конечно же, что было после – тебе небесполезно будет узнать, что огненный дождь родила книга. Ты лишь в малой степени поучаствовал.