Только… совсем не так, как я думал.
Кто изумлялся удивительным убеждениям арргов? Ты ли, Силас эльЗанжерант, должен этому удивляться? Ведь я и сам поступил почти так же – только теперь, оглянувшись на самого себя и давние свои годы, я мог об этом судить ясно.
Меня по-прежнему не расспрашивали ни о чем. О чем я не пожелал бы беседовать – стоило лишь намекнуть, что тема для меня тяжела, и люди отступали. Даже если любопытство разбирало их.
Впрочем, я редко отказывался говорить о чем-то – я полагал эгоистичным лелеять душевную боль, зная, что в самых страшных для меня событиях могут прятаться подсказки о том, как не допустить второй раз подобного.
Единственно оставалась окружена абсолютным молчанием тема того, отчего я сказал тогда отцу, Советникам и своему дракону – я не буду всадником.
Пристыженная тем, как я сорвался тогда на крайморских колдунов, Саира сама возвела эту стену молчаливого запрета – хотя до этого радостно запускала когти в память о том случае, с каким-то извращенным удовольствием причиняя тем самым боль и себе, и мне.
Поразмыслив, я понял – мне не нравились ее постоянные напоминания о моем детском решении, и, как ни странно, еще меньше нравилось это холодноватое отчуждение, что вырастало меж нами из запрета разговоров о нем же. И поэтому я сам разбил эту стену – я ведь именно Саиру всю сознательную жизнь звал сестрой. Проводил времени в раннем детстве в играх с нею больше, чем со сверстниками – в шумной компании своих кузенов и просто ребят близкого возраста я стал за своего уже потом, когда немного подрос – а до первой дюжины лет я был тихим и спокойным, домашним ребенком… когда у тебя есть друг, который всегда будет рядом, ничего другого и не ищешь. Когда рождается будущий всадник – так было раньше, во всяком случае – та же воля, что и выдает прочие жизненные пути, определяет, какой дракон будет его «крыльями». Судьбу всадника чертят звезды, боги и предсказания – и ни один аргшетрон не ошибется, взглянув на дитя – быть тому всадником, или нет. И, когда есть всадник – выбран и дракон, чаще всего – еще не явившийся на свет, заключенный в скорлупу яйца. Иногда юный дракон вылупляется сразу, стоит тому оказаться с будущим всадником – но чаще ребенок, взрослея, видит рядом с собою ежедневно теплый, светящийся янтарь – яйцо, где спит его друг. Растет, зная – у него будет могучий товарищ, дракон, что поднимет его в небо… Мечтает об этом, мечтает с той самой поры, как начинает мыслить связно. И тогда дракончик сбрасывает с себя кокон силы и скорлупу, в которой дремал, расправляет крылья, пробуждается – радость для всей семьи! Обычно устраивают пышные праздники в честь такого дела – едва ли меньше, чем когда родился ребенок! Счастливее всех, конечно, именинники – маленький всадник и новорожденный дракон.
Я знаю, я помню – хотя мне было всего три оборота, когда проснулась Саира, я помню и цветочные гирлянды, и огненные цветы-фейерверки в небе, и много музыки… крошечную Саиру тоже помню. Не думаю, что что-то из этого забыла она – и не хочу, чтобы то светлое, что в нашей памяти есть, стало холодом и затаенной, так до конца и не избытой обидой.
Поэтому завел разговор, когда мы с нею отдыхали после полета в саду – ранняя весна, деревья одеты зеленой вуалью, ветер с гор еще пахнет снегом, яблони и вишни в саду только грезят о будущих цветах, и дни, полные горячего солнечного света, все еще кажутся необычайной ценностью. Еще бы, после сумрачной, задумчивой зимы в горах, окрашенной в тона серого, как камень и небо, сизого, как штормовые завесы у горизонта, отороченной белизною инея и коротких метелей, и присыпанного молочными туманами внизу… Весна напоминала – жизнь идет дальше, а значит, самое время выбросить старое, залежавшееся, ненужное.
Спросил я у своего дракона напрямую – ты ведь хочешь узнать, почему я ответил «нет» на просьбу наконец стать всадником, как положено?
И она лишь кивнула. И, помолчав, добавила:
– Я злилась на тебя с тех пор постоянно. Считала тебя предателем нашей дружбы… Да, весьма глупо, но все это время я не забывала!
– Это вполне логично, – я пожал плечами, обернулся к ней, положил ладонь на лоб склоненной ко мне золотистой головы. – Словами, правда, я вряд ли смогу объяснить, как должно, но я могу показать. Смотри.
Мы закрываем глаза одновременно – она будет смотреть мои воспоминания со мной вместе.
…Ливень. Должен будет начаться ливень – думал я, глядя в окно. Небо затянули низкие, клубящиеся, как пышная пена, облака. Густые, точно сливки – наплывают друг на друга, лезут через край чаши-неба. Сизое и подернутое золотистым. Белоснежное, серое, сине-грозовое… В сердце точно так же клубится тревога, как те облака. Я почему-то очень хочу, чтобы начался дождь. Или поднялся ветер, разогнал эту армаду, что захватила небо, с утра сиявшее чистой лазурью и полное золотистых солнечных лучей.
Я никогда раньше не ловил себя на мыли, что мне горько и тоскливо смотреть на облака, закрывшие солнце – и от этого мне делается еще более неуютно, но я сижу тихо-тихо, прижимаюсь носом к окну, и смотрю. И слушаю. Я в кабинете отца – тот беседует с приходящими к нему советниками, командирами, капитанами… с ним и учитель – Тэддор, вместе с воинами и политиками, склоняется над картами, спорит с ними, сыплет неясными мне пока выражениями… все взрослые сегодня таковы. Я молчу – меня не отправили прочь, и я уже рад. Я не все понимаю, разумеется – мне только десяток лет, я два года, как начал учиться у ЭльМариля, единственного из всех магов рискнувшего взять в ученики мальчишку, который не видит потоков магии. И уже большая удача, что отец считает, что мне уже нужно привыкать к тем вещам, которыми потом, став взрослым, я должен буду заниматься.
Поэтому я не в пышных жилых покоях в глубине дворца. И не с матерью и многочисленными няньками – какой там, из этого «кружевного царства» отец изъял меня сразу, как только я сумел усидеть на коне! Честно скажем, не то что бы и давно это было – но сейчас мне кажется, что все-таки я уже почти взрослый. И сам себе стараюсь казаться таким же. Сижу и тоскливо гляжу в небо. Я хочу, чтобы в нем что-то изменилось – но вижу только мечущийся, как лепесток розы в ручье, как мотылек мазок золотой краски – где-то над портом, у самого моря, летает дракон. Он и его всадник стерегут береговую линию.
– Небо затянуто, – Теодор указывает в сторону моего окна, и я чувствую затылком, как множество взглядов устремляются туда же, куда смотрю я. – На руку это вовсе не нам. Вы знаете, кому. Ларандфорд, я бы посоветовал вам…
– Небо, – говорю я. – Не помогает нам.
– Что? – отец чуть удивленно оборачивается ко мне.
Я отрицательно мотаю головой – я не знаю, почему сказал это, почему перебил учителя… в голове натянутой струною звенит тревожное ожидание, струна лопается, и в этот момент распахиваются без стука двери – вестовой командира портового гарнизона вваливается, будто за ним гнались какие-то жуткие монстры, и выдыхает:
– Ларандфорд, галеры в зоне видимости. Черные паруса, такие же и флаги.
Помню, взрослые переглядываются – а дальше начинается такая суета, что я едва успеваю соображать, что происходит, и при этом не попадаться под ноги старшим.
Верно, они, эти старшие, каждый знает, что делать – но обо мне такого не скажешь. Какое-то время отец отдает приказы, потом надевает кирасу – Теодор помогает ему с пряжками, подхватывает какие-то амулеты со стола и убегает прочь, а отец коротко бросает мне – идем.
И я спешу за ним по коридорам, мы минуем переход-галерею в жилую часть дворца… я знаю, что происходит что-то плохое, отец спешит – ему нужно отдать приказ во дворце, поднять стражу, и… что будет дальше, я не успеваю додумать – мы оба, я и отец, вдруг резко останавливаемся.
И, не сговариваясь, смотрим в небо.
Оттуда рушится нам на головы протяжный крик – и золотой мотылек-дракон падает, точно ему переломали крылья. Падает, падает, падает… мне кажется, что бесконечно. На самом деле нет – всего два удара сердца. Стрелой вниз, и распластаны безвольно крылья, не могущие удержать больше гибкое тело в небе… Дракон падает.
Дракона звали Гларайн.
Дракон, что парил сегодня весь день над линией моря.
– Почему? Почему, отец?!
– Всадника убили, – коротко, сухо бросает он, берет меня за плечо и с силой разворачивает: – Идем. Силас, идем. Бери мать, сестер, и идите вниз.
И я иду, и делаю, что мне сказали. Даже воображаю себя одним из стражей, сто отправляются с нами – мужчиной, воином, а не ребенком. Но в ушах у меня звенит безнадежный, печальный вскрик Гларайна, и голос отца: «Всадника убили».
Дракон упал, потому что оборвалась жизнь всадника. Дракон умер, потому что убит его агршетрон. Если всадником стану я – моя хрупкая жизнь станет жизнью Саиры. Я постарался представить себя со стороны – тонкий, вертлявый мальчишка. Хрупкий, слабый – руки в порезах, ссадинах и занозах после тренировок даже с деревянным мечом. У меня тонкая кожа – чуть задень, тут же течет кровь. Я хрупок, слаб и… я не могу рисковать чужой жизнью.
«Всадника убили».
Значит, я не буду всадником – чтобы моя золотая сестра не упала, остановленная невидимой, безжалостной рукою в полете точно так же, как это случилось с драконом в тот день, когда на наши берега высадились воины драэва…
