Эйрик Годвирдсон – Призраки Вудстока (страница 4)

– Отлично, а в чем подвох? – Симмонс сразу заподозрил в бодром голосе шефа какую-то фальшивую нотку.

– Да как тебе сказать… подвоха, собственно нет – если таковым не считать то, что лучший специалист сейчас не на месте. Взял отпуск и умотал, – шеф, кажется, ожидал, что Симмонс сейчас начнет ворчать, но тот только буркнул «ну хоть кто-то может себе позволить отпуск» и громче добавил:

– Так и что дальше?

– Но умотал, ты не поверишь, не отдыхать, а работать – на тот самый чертов хиппанский фестиваль. Там будет много местных – а университетским того и надо, они ж коренных и исследуют – кого именно, красных или зеленых, я не справлялся, кажется, поровну тех и этих, что нам в особенности на руку. На месте поищешь эксперта, зовут – доктор Фей, понятно? И-Джей Фей1, как понял?

– Принял, шеф. «И-Джей» – это как Эверетт Джеймс, что ли?

– Да, инициалы такие, точно. Черт его знает, как этого доктора на самом деле зовут, но фамилия, запомни, Фей – а это тебе не Смит или Джонсон, так что быстро найдешь! Отбой, Симмонс!

– Отбой, шеф, – отозвался Джон. И про себя только проворчал – ну вот, еще и «эксперта» искать. Но раз шеф настаивает… хм. Что же такое витает рядом с этим, разумеется, не самым ординарным, но не выглядящим пока ничем, кроме чудовищного эпатажа преступника, делом, что все так суетятся? Этот вопрос Симмонса занимал, пожалуй, не меньше прочих. Опыт подсказывал – наверняка что-то такое есть, да. Вот в этом и придется копаться.

Глава 2

Дерево, конечно, сейчас – когда солнце, пройдя по небу широкую дугу, миновало зенит и двенадцатое июня 1970го года перевалило за полдень – уже ничем не отличалось от своих собратьев-дубов: адское «украшение» с него уже сняли. Впрочем, остались полосатые ленты и «почетный караул» в синих рубашках и темных фуражках – полиция гоняла зевак и сплетников, а пуще всего журналистов: последних отсылали к сержанту Дэвису или вовсе куда подальше, отказываясь разговаривать. Впрочем, помешать пронырам с микрофонами и блокнотами охотиться за организаторами и гостями полицейские не могли, увы. Справедливости ради, организаторы тоже оказались довольно зубастыми ребятами – в особенности тот взъерошенный кудрявый тип по фамилии, кажется, Лэнг: энергичный мужик средних лет с вусмерть задерганным лицом и непрерывно пищащей и потрескивающей на поясе уоки-токи. Он так рявкнул на пристающих к нему газетчиков, что те живо убрались на другой конец поляны, искать девушку, что, по слухам, и обнаружила труп рано утром.

Девочке этой, можно сказать, не повезло – она же наверняка ехала за чудесным летним приключением, музыкой и свободой от родительского присмотра, а вовсе не для того, чтобы угодить в колонку новостей в качестве свидетеля убийства, всего лишь неудачно выбравшись из палатки и решив тихонечко отлить под кустиками именно у того злосчастного дерева.

«Кровь еще капала, когда я его увидела. Да, точно. Его все здесь назвали Буги-Вуги, а имени я не знаю, правда. Ну честно! Да не было у него никаких врагов! Ну, то есть я не знаю. Нет, больше ничего не знаю про него вообще. Он вроде бы и не ругался никогда ни с кем, ходил, смеялся постоянно, таскал с собой катушечный магнитофон, тяжелый такой… травку курил со всеми, анекдоты рассказывал и… ой, про травку я, наверное, зря, да…?» – примерно это конопатая девчушка за сегодня повторила, наверное, раз тридцать, не меньше. С ума сойти от одного этого можно… но, с другой стороны, как знать – может, этой растрепанной курносой рыжуле с браслетами до локтей на обеих руках льстит такое внимание?

Именно мыслями о том, что может чувствовать человек, которого раз за разом осаждают с одним и тем же вопросом – «расскажите еще раз, что вы видели и помните» – и была занята голова Эванджелин в этот момент. За неимением возможности заняться чем-то более стоящим, она глазела по сторонам и гадала – как скоро девчонка, угодившая сейчас в лапы копов, взвоет? Обычно сама Эва всегда находилась по другую сторону этой сцены: она спрашивала. По сотне раз одно и то же, правда, у разных совершенно людей – или не только людей, как посмотреть. Ее задачей было добывать информацию из памяти у кого угодно даже там, где казалось, что все прочно и давно забыто – но ни к полиции, ни к журналистике ее работа не относилась. А значит, спрашивать в лоб, как это делают и те, и другие, она не могла. Да и не любила – обычно все самое ценное находилось только окольными путями, и там, где не ждешь даже: ясное дело, к журналистам и копам она сейчас не питала никакой приязни. Они ей мешали.

Уже одни только шныряющие газетчики ей казались вполне заметной – и досадной! – помехой работе (именно чтобы с этой братией не пересекаться, Эванджелин и приехала раньше!), а уж когда дело доходит до тех, кто посерьезнее, вроде как раз людей в форме (а еще хуже, когда без нее – но с увесистым значком, черт дери!), так и вовсе можно махнуть рукой на спокойную жизнь. И работу, да – если кого Эва Фей, антрополог и исследователь, и понимала сейчас как никого другого, то это того кудрявого типа с замашками одновременно модного ведущего и вожака, тьфу, лидера скаутского выводка: его фамилия была Лэнг. И именно он, когда Эванджелин попалась ему под руку, помнится, рявкнул с ходу – если вы хотите мне что-то продать или у вас какое-то деловое предложение, вам стоило прийти хотя бы неделю назад! Я не собираюсь ни продавать, ни покупать – ответила она. И помахала перед носом университетскими документами: мне нужно только одно, чтобы ваши люди отцепились от меня с требованием убрать машину. Я здесь с научной целью, знаете ли. Что же, после короткого препирательства Эва добилась своего: машина осталась там, где Фей ее поставила, а волонтеры, менеджеры и строители, а также прочий организаторский люд якобы перестали замечать ярко-красный «Чарджер» в одном ряду с небрежно воткнутыми на краю фестивальной поляны тачками тех, кто весь этот бедлам пытался привести в вид стройного и отлаженного события.

Да, определенно – Лэнг и его товарищи наверняка не в восторге. Ведь этот злосчастный Буги-Вуги, завершивший свою жизнь таким неприятным образом, мог стать причиной срыва всего фестиваля. А ведь, по слухам, фестиваль и без того переносили трижды: четвертый перенос «Вудстокская ярмарка музыки и искусств» явно не переживет. Фестиваль планировали провести еще в прошлом году! Но нет, города и муниципалитеты один за другим отказывали в месте, а люди выходили с плакатами, требуя «отмены этого непотребства» так же бурно, как их идейные противники требовали самого фестиваля, поскорее и уже хоть где-нибудь. Сколько тянулась бы эта шарманка, неведомо – если бы организаторы не нашли храброго фермера с его фермой близ Каунеонги: по привычке Эва называла местное озеро старым его поименованием. Ведь, в конце концов, все те, с кем она общалась в своих экспедициях, то есть утэвво и индейское население, говорило именно так: называя реки и озера теми именами, что они носили еще до прибытия в эти земли белых людей.

Что ж, на злополучное дерево Эванджелин тоже сходила посмотреть – когда зевак еще было мало, в самом начале дня. На тело взглянуть не получилось, а жаль – и не то что бы Фей вело какое-то нездоровое любопытство, нет. Скорее ей не понравились слухи про то, что парня прирезал кто-то из коренных – с равной частотой предполагали и индейскую, и утэввскую руку. А вот это ей уже было не все равно: обострения неприязни на национальной почве ей сейчас только под руку и не хватало, в самом деле! Сделать-то она, конечно, ничего не сможет – но лучше в таком случае хотя бы владеть информацией. Она постаралась не лезть в глаза копам тогда, и сейчас досадовала, что с рыжей девчонкой толком так и не поговорила, довольствуясь тем, что услышала в толпе. Да, девчонка – такой себе источник информации, но другого-то нет. Пропитанная кровью черная жирная земля и сухая надломленная ветка со следами веревки точно ничего толком не расскажут – даже полиции. Эва зябко дернула плечами, хотя дневная жара все еще не спала: в ржавом, стылом выдохе прошедшей рядом смерти нет ничего таинственного и будоражащего – только тоска и холод, больше ничего. Даже пройдя мимо того дерева, Эванджелин ощутила этот выдох. Дело было грязное, мутное – и ей оставалось только держать ушки на макушке, следя, куда все зайдет.

Ладно, черт с ним: с горем пополам, но минимальное от нужного я уже наскребла – успокаивая себя, повторяла мысленно Фей. А если не будешь пытаться играть в Пинкертона, так сделаешь еще больше, напомнила она сама себе. Но тут же оборвала – так, а вот сейчас явно стоит все же повременить с расспросами, даже если хочешь поболтать с утэввскими девчонками о духах и о травяном чае, что заваривала их мама в начале каждой зимы на праздники. Да – не выждешь, так за какой-то новый сорт пинкертона ее сейчас и примут, как пить дать! И без того все не всегда шло… гладко. Не все из коренных довольны, что белые чужаки суют нос в их жизнь – не важно, приехал ты в составе большой экспедиции в поселение, или же сам по себе, один, ходишь и пристаешь с разговорами к городской молодежи.

Эва прикрыла глаза, вспоминая недавную стычку:

– Эй! Эй-эй, парни, ну что за дела! Я же просил не говорить ни с кем таким, а! – над головами собравшихся кто-то помахал рукой, потом, с вот этим недовольным восклицанием, принялся проталкиваться к беседующим – Эве и трем ее случайным собеседникам. С замешкавшимися на его пути незнакомцами молодчик не церемонился, и ему вслед сыпались недовольные возгласы. Впрочем, ему было плевать, кажется: это был молодой утэввский парень, наряженный в причудливое сочетание джинсов и национальной туники. – Я же просил! Вам что, в одно ухо влетает, в другое – вылетает?!