Эйрик Годвирдсон – Повесть о человеке волчьего клана (страница 9)

…Долгий позднеосенний вечер. В большом доме собралась молодежь, коротают время за разговорами, горячим брусничным напитком на меду и мастерением всяких полезных штук. Друг Вильманг сыплет остротами, рассказывая в бессчетный раз уже байку про то, как ловил необычайно большого лосося. В его исполнении она больше напоминает сагу о прославленном охотнике Хальвдане, пожалованном даром следопыта и ловкого добытчика самим Мантиром-Хранителем, но рассказывать Вильманг умеет со вкусом, так что слушать все равно весело. Девушки хихикают и охотно слушают речи приятеля, но еще громче их смех становится на колких замечаниях Ингольва, удержаться от которых он ну никак не в силах, хотя бы и не отрываясь от дела. Рядом на лавке – десяток отлично оснащенных стрел, в руке – древко и прилаживаемый наконечник… вечер будет долог, и сыплет снежной крупой в затянутые темнотой скорых сумерек окна – в тот год холода пришли рано…

…Сердце Зимы. Темная вьюжная ночь, огни горят, празднуют снеррги Зимний Перелом. Вильманг-заноза, его побратим – как разменяли парни по осьмнадцатой зиме, так и побратались накрепко – натянулся брусничного меду хмельного и начал песню. Ту, что сам сочинил. И как в тайне уберег труды? Все слушают, затихли – песня выходит стройна и величава, и народ пораженно внимает. Никто не ожидал, что бесшабашный юноша сумеет так сложить-сплести слова и музыку, но никто, ни одна душа не усомнится, что Вильманг сочинил эту песню сам. А Ингольв вспомнит принесенную другом серую старую флейту – тогда, давно, когда они еще совсем мальчишки были, даже взрослыми не считались. Смутно поймет что-то, да спросить – не спросит… зря, наверное. Уж ему, поди, Вильманг рассказал бы… или нет?

…А ведь с Вильмангом он так и не поговорил нормально тогда, после той короткой, но жестокой драки, снова вспомнил Ингольв. Кажется, тот вечер – когда он повздорил с Айенгой – стоил ему не только оставшихся на всю жизнь шрамов, но и потери друга. Про родной край и остальных друзей он старался не думать.

Еще почему-то в голове крутилась старая-старая колыбельная про смену ночи и дня:

Как по небу летит Златоперый орел, Солнце-яблоко влечет Он по синему по небу, По бескрайнему…

Ингольв устало потер лоб. Он не был в родных краях уже слишком давно, и не знал, получится ли когда-то вернуться. Эльфийская девочка невольно напомнила ему о том, о чем он хотел бы не думать. Но Ингольв не досадовал, хотя воспоминания отчетливо начинали горчить.

«Как по небу летел Златоперый орел! Как бежал за ним Быстроногий волк Да то яблоко отнять Восхотел! Да то яблоко отнять, Да в волнах искупать У студеных у морей На закатной стороне», —

он пробормотал про себя отрывок песенки-колыбельной, знакомой с детства любому северянину, вздохнул и снова уставился в темноту. Но ночь прошла тихо, и никто не потревожил путников.

На утро Мила переоделась в свою давно высохшую одежду, вернув Ингольву сорочку, и они выдвинулись в путь. Снова допрашивать провожатого о его прошлых приключениях девушка не стала, и все пошло по-прежнему. Болота, топи, чавканье грязи под ногами. Фляга с водой из рук в руки – за раз можно сделать только пару глотков, не больше. Воды было не особенно много, и наемник ее берег. Мила тихонько жаловалась на жару, Ингольв невозмутимо продолжал их общение в прежнем духе, отпуская короткие фразы исключительно по сути – сюда не наступай, тут осторожно, вот тут можно идти побыстрее, эту кочку обойди, а та – безопасная. Изредка брошенное «не зацепись за ветку», «тут перешагивай», «давай руку» – вот и весь разговор. В очередной раз, когда она особенно тяжело вздохнула, Ингольв, неожиданно для девушки, спросил:

– Зачем ты сбежала из дому? Тебе бы сейчас не пришлось мыкаться в болоте, если бы ты этого не сделала.

– Я… не сбежала, – буркнула Мила себе под нос.

– То есть как это?

– Ну… вот так. То есть сначала в самом деле уехала. С отцом поругалась, хотела отсидеться у его друзей в гостях, проветриться. Это был не побег. Я бы приехала к Горду – это крайморский ученый, друг отца, я уже говорила – и тут же написала бы ему письмо. Но я не доехала.

– Передумала? Захотела повидать далекие края? Или соблазнилась рассказами каких-нибудь пройдох-путешественников? – Ингольв сам не ожидал, что у его слов получится настолько ядовитый тон.

– Нет! – вспылила неожиданно Мила. – За кого ты меня принимаешь?! Меня же похитили!

– Кто? – удивился наемник.

– Да почем я знаю? – горько воскликнула она. – Мне не представлялись эти типы ни разу за все то время, что я от них пряталась! А это полный годовой оборот почти.

– Пряталась? Хм.

– А ты что думаешь? Я весь этот год старалась попасть домой. Меня ловили, я сбегала, пряталась – да, именно пряталась, как барханная кошка в кустах! Скиталась по чужим садам и задворкам, воровала финики и абрикосы, нанималась в самой глухомани на работу, просила подаяние даже – не на еду, я хотела собрать хоть сколько-то денег, чтобы уплыть домой. Год, понимаешь ты, год меня выслеживали – и, клянусь, небо окрашено зеленым, а солнце черным, если я понимаю, кто это и зачем я им нужна!

Наемнику показалось, что она вот-вот разревется. Сам же он только оторопело пытался уложить в голове полученное знание. Значит, не сбежала. Значит, похитили. Какие-то не слишком ясные личности тхабатского, очевидно, происхождения. И личности, судя по всему, изрядно интересные – если учесть то, что их погоней за какой-то безвестной элфрэйской девчонкой интересовалось и Братство Песков, и люди эмира, и африты знают кто еще? А как она умудрялась скрываться год как от людей шаха, организовавших похищение, от союза тхабатских наемных убийц, того самого Братства, преследовавших какие-то свои цели, так и, наконец, самого Ингольва, который нашел её только благодаря помощи колдуна-менталиста, лучшего в своем деле?

– Я был о вас более простого мнения, принцесса. Извините, – только и сказал наемник, покачав головой.

Мила шумно вздохнула, вымученно улыбнулась и махнула рукой:

– Ладно. Идем дальше. Я понимаю, что выгляжу… не лучшим образом в этой истории.

Ингольву отчетливо показалось, что она готова вот-вот разреветься, но девушка этого не сделала. Все-таки воспитание много значит.

ГЛАВА 3

И они снова продолжили путь, ничем не отличавшийся от вчерашнего – разве что, подметила девушка, стало чуточку посуше под ногами.

Так они шли ее какое-то – довольно долгое – время. Миновали несколько отвратительно пыхающих рыжим газом бочагов, предательски зеленых ровных еланей, какое-то время дали отдыху ногам на почти сухой почве песчанистого островка, несколько раз переходили особенно топкие места по ровно специально кем-то поваленным деревьям – Мила даже не задумалась, что на самом деле их мог кто-то положить, а вот северянин как раз подметил, и сделал свой вывод.

– Ингольв, – позвала Мила наемника, проходя по очередному вот так же поваленному дереву через трясину.

Тот обернулся.

– Я есть хочу, – пролепетала она немного смущенно.

Северянин вздохнул и продолжил путь.

– Ты знаешь, у меня с собой больше ничего нет, хлеб из второй сумки уплыл, когда я тебя вытаскивал. Так что придется ждать до города, – ответил он, постаравшись говорить мягко.

Это было правдой – их уменьшившиеся из-за внезапного купания девушки припасы закончились еще вчера, на привале, устроенном ради просушки.

– До города? Эллераля? – жалобно-растерянно уточнила она, и Ингольв мысленно вздохнул – досада пополам с жалостью. Мила изо всех сил храбрилась, хотя видно было, что силы ее в самом деле уже заканчиваются. Утешать усталых детей наемник не умел – даже если дети эти давно выросли.

Зато можно было поделиться полезными соображениями.

– Нет, через треть лиги8 примерно будет город Ти’Райев, – обнадеживающе сказал Ингольв с коротким смешком.

Округлившиеся глаза элфрэйской девушки позабавили его.

– Ти’Райи? Кто это? – не поняла Мила, поспешая следом за вновь прибавившим шагу снерргом, и преодолевая очередную преграду.

– Болотные жители, что по сути, что в прямом значении собственно этого их названия. Они земноводные, с виду – наполовину люди, наполовину большие ящерицы, – пояснил наемник. – Живут отдельными кланами, обычно меж собой не очень дружны, каждый сам по себе. Да их и немного, кланы – громко сказано, скорее большие семейные общины. Ну, это если с нами сравнивать, так-то у них семья – это скорее объединение не по родству, а по взаимной договоренности жить дружно и не бить друг друга, а бить чужих. По крайней мере, в основном чужих. Городов у них… ммм… наверное, кроме самого крупного поселения, так ни одну кучку хибар назвать нельзя. Так что не ошибусь, если скажу, что почти и нету. Но тут не так далеко именно такое поселение – думаешь, кто навалил этих таких удобных бревен через особенно глубокие места трясин? Ящеры-то они ящеры, да ходить тоже больше любят по нормальным тропам, а не плавать в этой жиже, да и жить где чуток посуше.

– А они… не людоеды?

– Стал бы я идти к людоедам, – засмеялся снеррг. – Да, они не любят теплокровных живущих, но не едят ни подобных нам, ни подобных себе. Никого разумного, одним словом. Да и торговать им с людьми или ælf9 их нелюбовь к инаким не мешает.

Через некоторое время – довольно быстро, надо сказать – как и обещал Ингольв, они дошли до города таинственных Ти’Райев. Их встретил высокий кривоватый частокол, поросший древесными грибами мерзкого вида и белесым лишайником, и увитый какими-то ползучими болотными растениями. Эта рукотворная стена настолько сливалась со стеной идущих дальше зарослей каких-то кустарников и тощих деревцев, что Мила сначала подумала, будто Ингольв постучал по простому дереву, но из внезапно образовавшегося оконца выглянул местный, как северянин и говорил, с виду вылитый ящер.