Эйрик Годвирдсон – Повесть о человеке волчьего клана (страница 8)

– Нужно высушить одежду – покачал головой Ингольв, глядя на трясущуюся элфрэ, сидевшую у дерева и медленно приходящую в себя от шока. Удача еще, что им удалось найти островок плотной надежной земли для незапланированной остановки.

У Ингольва на её счет сложилось уже вполне внятное мнение: требовать многого от домашнего ребенка, ни разу не покидавшего не то, что границ города – даже порог отцовского дворца, он не собирался, но то, что было жизненно необходимо, делать ей все же придется. Например, сушить одежду, не смотря на оцепенение, страх и прочие неудобства. Однако, рассудил северянин, она как-то умудрялась выживать целый год в этом самом клятом Тхабате! Никому из людей северных земель Ингольв бы не пожелал оказаться в такой ситуации, как эта девочка-элфрэ. Ведь в Тхабате не только невыносимый для привыкших к умеренности крайморской земли климат, но и нравы такие, что не знакомому с ними человеку – ну или вот эльфу – вряд ли придется так уж легко. Жизнь там, как сам убедился Ингольв, совершенно не похожа на ту, что кипит по их, привычную сторону мира. Марбод Мавкант, Новые Королевства, к которым относился и Тхабат – не лучшее место для изнеженной девицы…. Однако она как-то выжила. И по-прежнему строит из себя наивного ребенка и падает в лужи? Удивительно.

Вместо всего этого сказал вслух:

– Я разложу костер, по крайней мере, сильно постараюсь это сделать, а ты давай, снимай это мокротье с себя. Сейчас начнет темнеть, а с тем вместе – и холодать. Застудишься насмерть.

– Я что, буду ходить голой? – вполне правдоподобно, как показалось Ингольву, возмутилась она,

– Плащ остался там, – сухо сказал северянин, кивнув на топь, элфрэ посмотрела в ту же сторону и поникла.

– Зря, выходит, я свое рваное платье выбросила, – шмыгнула она носом.

Ингольв покачал головой, пробормотал на своем родном языке «ну вот что с тобой делать, а!», и принялся разоблачаться сам. Снял кольчугу, кожаную рубаху и, наконец, тонкую исподнюю сорочку, которую и протянул изумленно-смущенной девушке со словами:

– Вот, возьми, наденешь вместо своей мокрой рубахи, она тебе ровно твое предыдущее платье и будет… только постарайся её никуда не привязать! У меня тоже она только одна.

Мила взяла рубаху и, подняв глаза, которые все это время старательно отводила – и невольно охнула, рассмотрев северянина как следует. Он кривовато ухмыльнулся, поняв, что так шокировало девушку – вся правая половина тела Ингольва была в ожоговых шрамах, застарелых, но не менее впечатляющих от этого. Они змеились по бледной, чуть веснушчатой коже, ветвились и переплетались коричневатыми и белесыми рубцами, точно трещины в пустынной земле, являя в самом деле страшноватую картину.

– Кто это так тебя… – изумленно промолвила Мила, и в голове Ингольва невольно всплыли яркие картины прошлого, которое у него, вопреки предположениям плохо знавших его людей, все же было. Перед глазами словно всколыхнулись темные хвойные лапы елей Долины Рун, что в Ак-Каране, а с ними и голоса родичей, и…

…Смех, стук деревянных чаш, жар огня в очаге – и, конечно же, множество самых разных историй. Всяк рассказывал, что знал – кто байки из жизни травил, или совершенно завиральные, каковые и положено сказывать на пиру, истории выдумывал.

Ингольв, перекрикивая расшумевшихся собратьев, досказывает свою:

– Открываю глаза – а вокруг тюленей, матушка-земля! Лежат, ровно как теля на лугу, перекликаются… Подумал тогда – не на берегу был бы, а в лесу, так волков столько же набежало. У! Сперва страшно сделалось – а потом и любопытно. Тюлени же, сами слышали, братушки, бывают и непростые…

– Это ты про тех, которые в людей перекидываются?

– А то! Думаю – м, а как сейчас поскинут шкуры, и окажутся средь них красотки с грудью, что белей молока и полной луны!

Грянул жизнерадостный хохот.

– Дальше что было? Превращались, а?

– Не дождался, – хмыкнул Ингольв, припал к кружке, полной густого темного эля, неспеша отер короткие усы и продолжил:

– Но именно поэтому мне гораздо больше нравятся тюлени, нежели волки! Даже если не превратятся во что красивое, но и к праотцам раньше срока не отправят! – и снеррги на пиру вновь громко засмеялись над шуткой Ингольва.

Только вот Айенгу-Волчицу, Хранительницу7 из младших, что прислал к людям сам Отец Онгшальд, эта выходка неизвестно почему ужасно возмутила, и она, буквально в считанные секунды потеряв голову от злости, поднялась и промолвила:

– Тебе не по вкусу волки? Трусливых тюленей им предпочитаешь? Ингольв Моурсон, ты – бесчестный и мелочный, у тебя никогда не было чести и никогда не будет, а таким, как ты, недостойно находиться не то, что в Фабгарде, даже за столом самого мелкого из ярлов севера! – голос Айенги стал низким и хриплым от ярости.

Слова ее тяжко упали в волны пиршественного шума, погасив их, как резкий выдох гасит пламя свечи. Все внезапно замолкли. Слова хранительницы рун оказались не пустым возмущением, а брошенное оскорбление – не простым традиционным ответом на безобидную, на первый взгляд, шутку. Обычной перебранкой на пиру тут уже и не пахло – такими оскорблениями не бросаются походя, как шутками про пивное брюхо или кривые руки. Ингольв, сверкнув глазами не менее бешено, чем Айенга, выхватил меч и рванулся в сторону волчицы. Собратья по оружию и сам Грамбольд дернулись следом, и, удерживая, повисли на нем, точно собаки на медведе. Волчица метнулась в туман и точно рассеялась в нем, Ингольв, ухитрившись вырваться, выбежал из чертога, абсолютно точно зная, куда надо идти. Следом за ним бросился Вильманг.

Он настиг его у дверей своего дома.

– Ингольв, остановись, это неразумно! – пытался он остановить разгоряченного друга

– Неразумно! Ха, неразумно!! И ты будешь мне это говорить? – кипел он. – Ты сам слышал, какими помоями полила меня эта псина, и законы Севера дают мне право бросить ей вызов!

– Она Хранитель!

– И тем более должна была следить за языком!

Всё это слышала Айенга, она была в комнате. Ингольв оглушил Вильманга, когда тот попытался скрутить товарища, и вошел в дом.

– Вот ты где, – прорычал он, заходя сбоку.

– Ингольв. В сторону, – отрывисто бросила волчица.

– Кровью заплатишь за свои слова! – выдохнул Ингольв и занес меч.

– Рр-Раст! – клацнула зубами волчица, и огненная волна ударила снеррга, окатита пламенем всю правую сторону тела, глубоко опалив плоть – Ингольв успел только рукой закрыться, так что голова не пострадала. Взрыв дикой боли буквально оглушил его.

– Прости, Инг! – успел услышать растерянный возглас снеррг, перед тем, как потерял сознание…

– Так, одна волчица, – буркнул снеррг, стряхнув воспоминания. Чуть кашлянул, и снова натянул кожаную рубаху, а поверх – и кольчугу.

– Волчица? Сожгла пол-тела? – изумилась Мила.

– Вы плохо знаете северную живность, принцесса, – сухо констатировал северянин, уселся прямо на землю и откинулся к дереву. – Переоденьтесь уже.

Девушка покрутила головой, зашла за кусты погуще, скинула мокрое и влезла в сорочку Ингольва. Рубаха северянина была ужасно велика ей, длиной и правда ровно как неплохое платье – ниже середины икр ног. Рукава пришлось закатать, ворот же – часто поправлять, чтобы рубаха не спадала с плеч. Мила пожалела не только о плаще, но и об утерянной с ним фибуле. Долго мучилась, потом подобрала веточку, проткнула ею ткань, закрутила вокруг травинкой и успокоилась. Ингольв тем временем развел костер и развесил над ним сырую одежду, а сапоги нацепил на рогульки из веток и пристроил те рядом с огнем – так, чтобы сохли, но не слишком быстро, иначе кожа может потрескаться, ссохнуться, пойти неровными вздутиями – и обувь станет непригодной. К счастью, моряцкие сапожки не слишком боялись воды, пусть и болотной.

Посмотрев на жмущуюся, как взъерошенная птичка, Милу, Ингольв отдал ей и свой плащ, та в него закуталась вся, привалилась к мешку с вещами и более-менее сухой валежине, подтащенной поближе наемником, и затихла.

От усталости и пережитого волнения спутница его уснула почти сразу, а снеррг просидел у костра почти всю ночь, прокручивая в голове воспоминания и на всякий случай держа меч на коленях – мало ли кто мог подкрасться к ним. Болотам он не верил никогда.

Как ни странно, но вспоминал Ингольв не только и даже не столько злополучную стычку, как можно было бы подумать, сколько какие-то совсем давние эпизоды, простые и вроде бы ничего не значащие. Хвойная зелень елей и сосен родного края и блескучее солнце в просветах ветвей не шли из головы. Казалось – проснешься поутру и увидишь…

…Трое мальчишек не больше пяти зим от роду, лохматых, босых и одетых только в подкатанные до колен порты, сосредоточенно ловят мальков на отмели, складывая ладони лодочкой. Солнечные блики в воде, три макушки, склоненные над речной водой – светлая, темно-русая и рыжая. Только что не сопят от усердия. Четвертый мальчишка – долговязый и белобрысый, что созревший лен, и еще более взъерошенный, чем приятели – налетает на «рыболовов» вихрем, сваливаясь откуда-то со старой кряжистой ивы на светлый песок, поднимает кучу брызг, макает приятелей в речку, опрокидывает туески с «уловом». Завязывается потасовка, сначала настоящая, а потом шуточная, в финале которой все четверо хохочут, как ненормальные… Один из этих мальчишек – он сам. Это – его полудюжинная весна.