Эйрик Годвирдсон – Повесть о человеке волчьего клана (страница 3)

Ингольв попробовал прикинуть, где же то загадочное «там», которое указали ему, должно находиться относительно места, где обретался он сейчас – и понял, что, как ни крути, а придется вернуться к месту предыдущего причала лодки. Благо, там берег приметный, утешил себя юноша. Он развернулся и потопал обратно.

И тотчас лес, до тех пор близкий, знакомый и ласковый, что дом родной, принялся будто насмехаться над Ингольвом: под ноги стали лезть корни и сучья, которых он что-то вообще не заметил в прошлый раз. Ветки норовили при каждом удобном случае цепляться за одежду, чего с юношей не случалось уже с добрых полдюжины годков вообще. Тропка вдоль берега столь умело прикинулась непролазными дебрями, что юноша не выдержал:

– Я понял, что зря потащился за лодкой, понял, – досадливо сказал он вслух, в очередной раз отцепляя полу плаща от шкодливой ветки шиповника. – Спасибо за совет, я ему последую! И… спасибо за указанную дорогу!!

Эта выходка попахивала легким безумием, но, как ни странно, идти снова стало легко, и нужный изгиб берега реки вынырнул в просвете кустов очень быстро.

– «Там», ага… – припомнил Ингольв, становясь лицом в ту сторону, откуда услыхал музыку. – Ну что ж, пойдем, коли «там» должно быть то, что мне понадобится. Воды только вот во флягу сперва наберу, а то вдруг ручьев в этом вашем «там» не окажется подходящих!

Он так и сделал, а после двинулся в выбранном направлении. Почему-то тут же возникло чувство, что надо спешить. Желания делать привал не было, и казалось, его подгоняет кто-то. Вот тут-то и пригодились полоски вяленой оленины, которые теперь парень охотно жевал на ходу. Куда и почему он так безотчетно спешит, Ингольв понял, только в очередной раз взглянув на небо, чтобы поточнее прикинуть путь свой – куда-то там ненадежная эта тропка, больше воображаемая, чем настоящая, выведет? И увидел, что незнамо как, а подкрадывался вечер.

– Да быть того не может! – юноша не удержался, потер глаза. Нет, все верно, солнце уже изрядно перевалило за середину неба. День сегодняшний будто схлопнулся – некто с флейтой встретился Ингольву еще до полудня, в этом он был уверен. На бесплодные попытки вернуть лодку и последующее возвращение он никак не мог потратить больше восьмерика лучин, это тоже не подлежало сомнению. Ну и сейчас – сколько он прошел, чтобы уже начало вечереть? И все же, дело было именно так. Вот – розовая патина в небе. И золотеющие облака. Вот – твоя память. Утро, короткий разговор, удравшая лодка, ноги на песке разъезжаются… вернулся, потопал, куда сказали. Глядь-поглядь, а вот тебе длинные тени под ногами. Вечер. Нет целого светового дня, как нету – точно Небесная Волчица языком смахнула!

Ингольв снова огляделся, уже повнимательнее. Заметил, что места тут были значительно повыше да посуше тех, по которым лиги мерил до сей поры Ингольв, да и вокруг все остальное при том неуловимо изменилось, ну вот точнехонько, как и время дня. Будто он и правда полный день, ночь и еще день без привалов шел, а то и бежал куда-то. В общем, как казалось – далеко забрался. Не иначе – в «колодец» ухнул, сообразил запоздало Ингольв, не веря сам себе. Поймал в ладонь просящееся на уста «ох!», еще раз придирчиво огляделся вокруг да память свою перетряхнул. «Колодцами» бывалые путники на севере звали такие странные места, куда приходишь быстро, да вот возвращаешься оттуда несколько дней, будто дорога туда и обратно – по разным местам пролегает, хотя кажется, что по одному. Все сходилось – «Колодец». Короткий Путь, как еще говорил старый Айсвар. Воин ярловой дружины, отцов друг, рассказывал как-то, как в такую штуку угодил – значит, бывают они в самом деле. Ну что же, вот и сам посмотрел на диво воли Хранителей и причуду родной земли.

«Сколько ж это я времени на возвращение потрачу!» – мимолетно ужаснулся Ингольв. – «Ну зато я смогу теперь точно всем рассказывать, что „колодцы“ это не выдумка!» Думая так, он еще ускорил шаг – нужно было уже подумать и о ночлеге, раз вечереет.

Внезапно для себя юноша выкатился на косогор. Лес обрывался в прямом смысле этого слова, тропа заканчивалась крутым яром. От открывшейся панорамы захватило дух. Ниже обрывистого скалистого выхода костей земли расстилалась гладкая зеленая равнина, на дне которой среди кустов поблескивала речка – та же самая, что и принесла Ингольва в эти края, или же уже другая, парень не знал. Противоположная сторона долины была увенчана таким же почти скальным выходом, резко сбегающим в долину, и отсюда он казался каменной стеной, отвесно падающей вниз, точно водяной полог. И что самое невероятное, приглядевшись, Ингольв увидел, что стена эта словно покрыта рисунками. Солнце закатывалось по левую руку, и густые тени вычерчивали узор все яснее. Первым делом взгляд юноши выхватил изображение бегущего волка. А стоило увидеть только одну деталь, как скала пошла разворачиваться густо изрисованным свитком перед изумленным взглядом Ингольва. Волк, орел, сюжеты сказаний, просто сцены охоты, какие-то люди, идущие в поход, ладьи, полные воинов. И драконьи крылья, простертые над горным хребтом, и сами драконы, несущие всадников, и невиданные птицы, и еще, и еще! Чем дольше Ингольв смотрел, тем больше ему казалось, что картины словно меняются под взглядом, движутся, живут своей жизнью. Конечно, это была всего лишь игра света и теней: солнце висело оранжевым шаром уже над самым горизонтом, еще немного, и оно скроется, отчего тени стремительно удлинялись, и взгляду открывались все новые и новые стороны произведения неведомых мастеров.

Кто и как смог высечь в камне столь сложные изображения такого колоссального размера? Ингольв поразился масштабам и хитрой задумке – действительно, чтобы добиться иллюзии сменяющих друг друга картин, камень пришлось выдалбливать в разных направлениях. И только короткий час закатного солнца раскрывал рисунок в полной красе. Днем это наверняка была простая серая скала. Боясь упустить хоть что-то, юноша просидел все время, что оставалось до полного угасания жизни изображенных на скале сюжетов, не отрываясь глядя на скалу. Когда солнце нырнуло за верхушки деревьев, волшебство рассеялось. Сейчас волшебные картины казались просто мешаниной неровных уступов и выбоин. Синие тени быстро захватывали пространство, будто сползая с северного края долины.

Опомнившись, Ингольв принялся собирать хворост и разводить костер. Ночевать без огня не стоило, в любом случае, но даже мимодумно собирая ветки, чиркая кресалом, раздувая рыжие лепестки огня, подсовывая сухие клочки мха в разгорающееся пламя, он мыслил только о картинах на скале. Увиденное поразило его до глубины души – и он раз за разом крутил перед мысленным взором сюжеты, рожденные тенями и прихотью неведомого мастера. Кто такое чудо сотворил – люди или боги? Или – и те и те вместе? Хотелось всю ночь сидеть, смотреть на звезды и в костер, играть на мунхарпе и заново припоминать, что еще разглядел он в живых картинах на этой скале. Он очень боялся что-то забыть, хотя и не очень понимал, почему это так важно. Собственно, так он эту ночь и провел, лишь под утро сморенный сном, и потому проснулся непривычно поздно. Расцветает ли скала новыми узорами на утренней заре, он так и не узнал. Почему-то Ингольв понял – ему это и не нужно. И еще – вот теперь он точно может идти обратно, возвращаться домой, рассказывать об увиденном. И даже приукрасить захочется лишь совсем немного – чтобы только дать понять, что же испытал он, разглядывая неведомое, непредставимое творение. Он скажет – люди и боги вместе приложили руки к этому. И будет неожиданно прав. Да и, честно сказать, иначе Ингольв и думать уже не мог, ибо по-другому в голову увиденное не влезало вовсе никак. Что этот вывод его самая натуральная правда, узнает он позже, но, конечно, узнает.

Обратную дорогу Ингольв почти не запомнил. «Колодец» неожиданно сжалился над алчущим Посвящения, выплюнув под ноги юноше тропинку, приведшую его – неожиданно – к месту его стоянки, сделанной несколькими днями ранее, той самой, где он видал водящих хоровод иръян. Это тоже было немного странно, но для себя Ингольв решил, что, верно, речка уходила дугой вокруг того необычного места со скалой в узорах, и что, не потеряй он лодку и двинься дальше по воде, ничего такого он бы не нашел и не увидел. «Все к лучшему» – заключил юноша про себя.

До дома оставалась пара ночевок. Ингольв понял, что ужасно волнуется – гораздо сильнее, чем когда уходил в свое небольшое странствие. «А вдруг я не найду нужных слов – объяснить, почему призрачные картины, оживающие на закате, показались мне так важны?» – задумывался он иногда. Впрочем, всласть потерзаться сомнениями ему не дали – на следующий день, когда он сворачивал ночной бивак, в кустах послышался такой отъявленный треск и шум, будто через них ломился молодой лось. Но лесная чаща исторгла не лося, но – неожиданно – Вильманга! Друг-погодок, ушедший с ним в один день на последнее испытание Посвящения! Точно он – его темно-синий плащ, его мареновая рубаха, да шаровары в репьях – он всегда лез напролом, брезгуя обходить заросли. А лицо начищенной медной плошкой сияет, даром что длинные светлые волосы, увязаные в косицу, безнадежно разлохмачены, да на щеке длинная царапина.