Эйрик Годвирдсон – Дорога через Урал. Триптих (страница 5)
– Чего-о-о? – Грег уставился на Женю так, как, вероятно, должен был лет сто назад какой-нибудь благородный князь смотреть на поднесенную ему замызганную кружку в местном трактире. – Еще чего не хватало! Журналист я.
Женька еще раз цепко оглядел Грега и подумал – может, и журналист. Только с таким лицом, будто не природные виды снимал и блаженных умников интервьюировал, а смотался в какой-нибудь Ирак и теперь все увиденное старательно осмысляет.
Грег понял этот взгляд по-своему и добавил с неожиданной грустью:
– Да я и не пешком. Доехал-то я на машине. А вот обратно…
– А что случилось? Ну, с машиной?
– Сгорела.
– Это как?
– Проводку коротнуло, – Грегори тяжело вздохнул, не скрывая досады. – Жалко, черт побери! Этот «Бронко» меня еще с питерских дорог исправно возил. Примерно ровесник твоему японцу был, кстати.
И после этого неожиданного откровения беседа пошла куда как более гладко.
Вроде бы неразговорчивый Грег, иногда скупо жестикулируя незажженной сигаретой (он снова ее машинально вытащил из пачки, тут же спохватился, прикуривать не стал, но и не убрал, так и держа в пальцах), описывал злоключения проводки старого автомобиля и его скорую кончину.
Грег оказался хорошим рассказчиком – не слишком эмоциональным, но умеющим метко ввернуть какую-нибудь этакую фразочку – видимо, и правда журналистское умение в запасе у парня имелось.
Женька как въяве представил себе всю картину происшествия – ветхая изоляция проводов под капотом, случайная искра, встречающаяся с парами бензина, густо поднимающимися по жаре от работающего двигателя – а может, стоило бы повнимательнее следить за тем, как чувствуют себя прокладки бензонасоса, но все горазды задним умом крепчать и изрекать мудрости, ведь так?
Следом оставалось вообразить и слабый едкий запах подплавленной проводки, все нарастающий, внезапно сменяющийся густым зловонным дымом, горячим и удушливым, заполняющим салон «Бронко», рыжие коварные языки пламени из-под темно-синего лакового капота и то, как лихорадочно-быстро, очевидно рискуя жизнью Грег выволакивал из машины вещи – «там не только документы, а и вообще все мои пожитки, камера, обору… э-э-э, всякое прочее добро, ну ты понял. Да вот веришь, еле успел же» – добавил Грег.
То, как попутчик стоял с бесполезным пустым огнетушителем в руках уже в стороне, на почтительном расстоянии, слушая предсмертный долгий, печальный вой закоротившего клаксона и глядя на пробивающийся через дым и языки огня вспыхнувший свет фар, точно автомобиль заходился в прощальной агонии, Женька отлично представил тоже. Вот почему и сажа на шее и виске, оказывается.
– Дерьмо порошковое оказался огнетушитель – как горстью песка кинул, а. Огонь пыхнул – я еле ноги унес, – подтверждая догадку, сообщил Грег. Потом вздохнул и покачал головой – и Женька лишь сочувственно хмыкнул.
– Любил я этот кусок металлолома, прикинь, – завершил с едкой самоиронией Грегори. – Не денег жалко, и не того, что застрял здесь. А саму тачку. Два американца в чужих краях – и оба ни на черт собачий никому не сдались по отдельности, а вместе вроде как что-то полезное из себя представляли даже. Это я так шутить любил – а сейчас и шутку любимую вместе с машиной про… потерял, в общем.
– Да понятно, – сочувственно кивнул Женька. Он и в самом деле понимал – свою, на самом деле свою машину сколько угодно можно обзывать последними словами, иронизировать над ржавеющим железом и делать вид, что ничего, кроме расстройства, этот «хлам на колесах» тебе не приносит – но автомобилистская привычка в чем-то даже хуже влюбленности. Можно привязаться к «ржавому ведру» как к живому существу, можно. Козлов подумал, что наверняка сам бы даже разрыдался со злости и досады, окажись он на месте Грега – и черт его знает, как тот умудрялся сейчас говорить о происшествии настолько спокойно. Наверное, уже успел пропсиховаться как следует, заключил Женя.
Потом на какое-то время разговор увял – сперва Женька ненадолго остановил машину, предложил попутчику не мучиться уже и выйти, размять ноги и покурить, а сам отправился «проветриться». А потом, когда снова двинулись дальше, Грег, прислонившись головой к дверной стойке, попросту задремал.
Женька пожал плечами и потянулся к ручке настройки радио.
Над дорогой повисло светлое кружево утренних лучей. Серым шелком висящую в небе все утро дождевую хмарь окончательно развеяло, и, хотя в поле все еще было откровенно грязно и сыро, трассу наверняка уже просушило.
Женя задумчиво покрутил настройку еще – отчего-то захотелось найти вчерашнюю волну – ту, что рекламировала кафе с названием «Лесной Путь» (это во второй рекламе пояснил диктор, но на каком языке оно, Женя так и не выяснил). На волну Козлов наткнулся еще раз – и уже во время привала.
Поразмыслив, Женя вчера, уже после успешно найденной Александровой Утайки и за нею же метеостанции решил так – если погода позволит, он все-таки вечер побродит по здешним тропинкам, поглазеет на окрестности, а то и заночует «дикарем». Торопиться не хотелось – раз уж занесло в эти места, стоит полюбоваться вдосталь. К тому же в голове настойчиво ворочалось – «горы не любят спешки». Ну не любят, так не любят. Предостережения «Яги» о скорой грозе казались глупостью – вечер выдался тихий, ясный. Воздух, напоенный цветущей таволгой и донниковым медовым духом, казался волшебным питьем – зачерпни кружкой и пей, как чай из походного котелка.
И Женя не стал спешить – многократный опыт поездок говорил ему, что идиотом он будет, если упустит такой вечер да в таком месте. Даже истории о встречах то ли с аномалиями, то ли с медведями его не слишком страшили. Медведей бояться – по лесам не гулять, посмеивался он по давней привычке, и все.
Горные вершины в венцах лучей, выбивающихся из-за облаков, влажная моховая зелень лесных низин, сладко-водянистая малина в горсти, ледяная вода ручьев, густое золото летнего предзакатья, раскатившееся по таганайским склонам – это все вползало в женино существо, заполняя его и не оставляя места для суеты.
Погода испортилась только в середине ночи – внезапно потянуло холодным сильным ветром, закружило, завыло в вершинах деревьев – и небо, еще пару минут мигавшее низко склонившимися крупными летними звездами, заволокло непроницаемой, клочковато-мохнатой, как у медведя, шкурой будущей грозы.
Упали первые крупные капли, костерок едва не разметало порывом ветра – и Женя, не слишком-то расстроившись, загасил огонь, перебрался в машину с недожеванным бутербродом в руке и пятой, что ли, по счету кружкой чая на смородиновом листе – не удержался, надергал, пока ходил по окрестностям.
И там уже, под надежной железной крышей, развалившись на разложенном сиденье, когда капли дождя из крупных водяных виноградин превратились в сплошной поток, Женя снова попробовал покрутить радио – и снова наткнулся на безымянную волну.
Впрочем, нет, не безымянную. В том-то и дело, что нет. Волна как-то заковыристо называлась – Женька так и не смог вспомнить, как. Ни сразу, как поймал, ни сутки спустя.
Самое что интересное, он никогда раньше не натыкался на нее за все те разы, что колесил по Уралу – что в этот раз, что до того.
Больше того, уже после, прикинув в голове всякое разное, Женя сообразил, что и поймать-то ее он, строго говоря, не должен был – горы вокруг, какие тебе местечковые радиопередачи в такой глуши, да еще среди непогоды!
Молнии плясали в меху исполинской грозы, бредущей через Таганай, ветер гнул сосны к земле, а из приемника лилось чистое, мелодичное пение: девичий голос и какой-то струнный инструмент, флейта, варган и, кажется, бубен на заднем фоне.
–
Женя попал на самый конец песни. После нее снова была какая-то местная безыскусная реклама, потом – немного новостей, в том числе и спортивных. Женя с удовольствием послушал описание прошедшего днем товарищеского матча по волейболу между командами «Кетск-Побережный» и «Кетская удаль». Что за команды, Женя понятия не имел, разве что обозначение города – Кетск – показалось смутно знакомым. Но именно что смутно – Козлов так и не смог вспомнить, городок это на реке Кеть или вовсе какое-то сельцо? Реку-то он знал, сибирская река… далековато, конечно, от Урала, но кто их знает, может, приезжали по какому спортивному делу?
Женька задумался о давно оставленных краях, о Сибири – и том, что давно не был в местах своего детства. Да что там – детства! Он и половину Сибири не проехал же, хотя казалось бы, с его-то любовью к поездкам и путешествиям… а все куда-то тянуло подальше – то на юг, в степи, то на север, к Балтике… Сделалось чуть совестно даже. Ну ладно, не «чуть». Как следует совестно, да.
Новости закончились, а точнее, волна зашипела помехами. Чертыхнувшись, Женя снова принялся ловить плывущий сигнал. В небе грохотало. Через шелест и шум ветра, шелест и шум помех голос вернулся в динамики. Снова непонятная речь – бойкая, явно принадлежащая профессиональному чтецу: будто аудиоспектакль поймал.
–