Эйми Мирт – Два выстрела (страница 33)

Я искал выход. Любой. Не решение – просто выход. Мне давно не нужно утешение. Я уже понял, что никогда его не получу. Но мне нужен… конец этого состояния.

До меня вдруг дошло: я просто устал. Но не от боли, а от того, что она не кончается.

От того, что сколько бы я ни держал себя в руках, внутри всё равно накапливается напряжение. И ему некуда деваться.

Мне просто захотелось, чтобы всё это остановилось.

Не чувствовать. Не думать. Не быть здесь.

Я понял, что больше не хочу продолжать. Не хочу снова собираться, не хочу быть сильным. Какая разница удачно ли прошла сделка, боятся ли меня конкуренты или уважает ли отец, если все равно внутри я… пустой.

Может, просто закончить всё это? Одним выстрелом в висок из пистолета в бардачке?

Хотелось закричать. Но не получалось. Связки сдавило невидимыми тисками.

Это ни разу не произносили… Я знаю, что сам попросил сказать все прямо, но никто и никогда не говорил мне «ты виноват». Об этом думали. Это звучало в голове каждый раз, когда я смотрел в зеркало. Но никогда это не было сказано вслух. И тем более никто не говорил, что мама бы презирала меня за мой поступок.

И тут мне снесло крышу.

Если бы я тогда только не спрятался. Если бы только пришёл на помощь. Если бы позвал хоть кого-нибудь…

Из моего горла вырвался смех. И мне тут же захотелось вцепиться себе в глотку.

Чувство вины вновь атаковало меня с такой силой, что будь оно материально – снесло бы меня с ног. Хотя кажется оно и будучи не материальным уже способно на это.

Я стал озираться по сторонам, казалось, я утопаю в грязи. Я сам состою из грязи и какой же я мерзкий.

Сидя на водительском сиденье, я не понимал, что вообще делаю, как реагировать. Просто… отчаяние сковало горло, руки, ноги.

И я застыл. Снова.

Вокруг наступает тишина. Душащая и ужасающая пустота. Тишину лишь прерывает мое дыхание и почему-то мне кажется, что его не должно существовать. Что мое дыхание самое неправильное, что можно услышать сейчас. И внутри рожается желание прекратить дышать.

Мой глаз начал дёргаться, и я стискиваю зубы.

И вот. И вот я снова маленький. Я снова сижу под столом, прижав к себе ноги, и по моим щекам скатываются горячие слёзы. Тени, танцующие по стенам, пугают меня сильнее, и, похоже, за мной пришли монстры. Монстры вот‑вот найдут меня и заберут, убьют, накажут. Я плачу, широко открыв рот, но рыдания не вырываются из моего горла – что‑то внутри блокирует голосовые связки.

Я хочу встать, но не могу. Я стремлюсь вылезти из‑под стола, но не получается. Я пытаюсь лечь на пол и начать ползти, но не выходит. Я просто сижу под столом в ужасе, смотря на что‑то красное, сползающее по лестнице. И я знаю, что это. Знал несколько часов назад, знаю сейчас и буду помнить всю оставшуюся жизнь.

Мне страшно. Одно желание – чтобы всё исчезло. Чтобы я сам исчез, перестал существовать.

Минуты превращаются в часы, а часы – в секунды. Время путается в моей голове, оборачиваясь в вечность. Путаются и мои мысли, уже не похожие на связные предложения и даже на слова. Они будто бьются в ритм с сердцем, разрывая меня на части. Они бьются внутри, как черви, выгрызающие мою плоть.

Я слышу мир, как будто из воды. Всё вокруг вдруг стало размытым, и звуки доходят словно эхом.

И тело кажется мне слишком тяжёлым и уже чужим. Словно я тут и нигде одновременно. Где‑то глубже. Там темно и страшно, и кажется, я застрял там навеки.

И я не выбирал прятаться. Не выбирал молчать. Молчание выбрало меня против воли, потому что я бы с радостью облек свои чувства в крик, но не могу.

Я пытаюсь вырваться из когтей сковавшего меня ужаса. Один рывок. Я знаю, что его будет достаточно. И я смогу вскочить, смогу побежать к маме, смогу обнять её и помочь, защитить от предателей, которых мы наивно называли друзьями.

Но.

Я.

Сижу.

Под.

Столом.

Следом за всем телом начинает замирать и грудная клетка. И мне становится трудно дышать. Но даже угроза собственной жизни не может заставить меня сделать этот рывок. Я погружаюсь во тьму глубже. И я умру следом за мамой от недостатка кислорода… Я умру… Я…

Сбоку резко появляется вспышка света. И мои связки наконец разжимаются, и я кричу. Рыдания врываются из груди с такой силой, что болит грудь. Я тяну руки к отцу, хватаясь за него, как за спасательный круг.

Он, широко раскрыв глаза и смотря то на меня, то на лестницу, сам начинает дышать неровно. Но через пару секунд я уже оказываюсь на руках отца.

– ПАПА, ПАПА, ПАПА, ПАПА, – ору я, но мой голос срывается, и я просто хриплю.

Я поднимаю голову туда, куда смотрит отец, и замираю вновь. Как будто внутри снова переключили выключатель.

Шестилетний ребёнок не должен видеть такого. Не должен.

– Не смотри, – почти в ту же секунду отец накрывает мои глаза ладонью, но уже поздно. Я уже видел…

Открытые мёртвые глаза видел. Растрёпанные волосы и свисающую со второго этажа на лестницу голову видел. Неестественно положенные конечности матери видел. Я видел…

Уже…

Меня начинает бить крупная дрожь, и я несознательно обрушиваю на отца кулаки, выгибаясь, не зная, куда деть накопившееся за несколько часов отчаяние.

Отец лишь стискивает зубы, крепче прижимает меня к груди, и, терпя удары, выносит из дома, не убирая с моих глаз ладоней.

Но уже поздно. Мир ломается. Детский мир уничтожается. Происходит взрыв, строящий новую реальность.

Под тем столом остался я. Но вынес на руках Девен Харрис кого‑то другого. И вот прошло 18 лет. И я до сих пор не понимаю, кого он вынес на руках.

Финальным выстрелом стал факт – если бы скорая была вызвана сразу после инцидента, ее бы удалось спасти. Ножевое ранение было нанесено так, что выжить было возможно. Но Абигель Харрис буквально истекла кровью, не в силах доползти до телефона самой, чтоб позвать на помощь.

А ведь за пеленой собственного ужаса я слышал её стоны боли. И понимал, что она нуждается во мне.

Боже, сколько раз это снилось мне в кошмарах.

Прошло столько лет… И я тысячу раз уже объяснил себе, что детский мозг в момент ужаса не способен действовать рационально. Равьен ошибался. Я прочитал об этом тысячи статей, заучил высказывания и цитаты известных психологов на эту тему. Я давно объяснил себе, почему всё произошло именно так, а никак иначе. Я знаю, что ребенок не может быть виноват в таких вещах… Но это знание не приносило облегчения.

Я МОГ всё исправить, но не исправил. МОГ изменить, но не изменил. Если бы просто был другим. А такой я просто спрятался. И я ненавижу себя за это. Ненавижу тех, кто убил её. Ненавижу… Я всех ненавижу.

Я смотрел на руль и лишь задавался вопросом: а что будет дальше? Я всю жизнь буду находиться в таком состоянии? На грани срыва из‑за чувства вины. Всю жизнь буду запрещать себе эмоции, боясь снова потерять контроль, как тогда, несмотря на то, что в итоге все чувства всё равно вырываются. Всю жизнь буду жить в этом отчаянии?

Тогда в чём вообще смысл этой жизни?

– О, нет. К чёрту всё. Устраню‑ка я слабое звено, – сжав зубы, прошипел я и потянулся к бардачку.

У меня не получалось его открыть из‑за того, как сильно тряслась рука, и я стал просто бить по ручке, надеясь, что она сломается и я наконец достану пистолет и все это просто закончится.

Неужели мама меня ненавидела? За то, что я не помог ей тогда? Частично Равьен был прав. Я идеализировал мать до такой степени, что по сути забыл, какой она была. Лишь видел ее улыбку и протянутые руки ко мне. В объятьях это женщины я хотел утонуть, забыв про трагедию. Но я настолько сильно поверил в этот образ, что забыл, какой она была в действительности. В моей голове не осталось ничего кроме внешности матери и… и больше ничего. Я не помнил ее голоса. Не помнил ее любимых цветов, любимого блюда и любимых слов… Ничего не помнил.

Я не просто убил свою мать своим бездействием. Я убил ее личность в своей голове, снова игнорируя реальность и прячась в идеализации. Я даже память о ней не смог сохранить.

– ДА ОТКРЫВАЙСЯ ЖЕ ТЫ, – прокричал я, став бить по бардачку машины еще сильнее пока просто не упал без сил. Что-то уперлось в бок, вероятно, центральный консоль, но я не обратил на это внимание, содрогаясь всем телом, чувствуя, как по щекам кататься слезы.

Я должен умереть. Я должен отомстить за нее.

Я сделал вдох и судорожный выдох, одной рукой оперся о сидение, второй аккуратно заставляя силой свою руку не дрожать, открыть бардачок, и у меня получилось

Мои дрожащие губы расплылись в улыбке, когда наконец оружие оказывалось у меня. Я обхватил пальцами рукоять, сжал зубы, смотря на спусковой курок.

Одно нажатие. Всего одно – и всё закончится.

Но я слишком долго колебался. Рука задрожала сильнее, чем прежде, почти сводимая судорогой, и оружие выскользнуло из пальцев, глухо ударившись о пол.

Я наклонился, с трудом выдыхая от навалившейся усталости. Потянулся за пистолетом – и в этот момент заметил рядом слабый блеск.

Я застыл. Несколько секунд просто смотрел на странный предмет, не двигаясь, а затем поднял его и сел обратно, выпрямившись в кресле. И сразу понял, что держу в руке.

Кольцо Адель. Серебряное, с голубым камнем.

И это кольцо стало для меня спасительным кругом. Я ухватился за него, как за последнюю надежду. Хотя оно ею и было. Последней надеждой на жизнь.