Эйми Мирт – Два выстрела (страница 29)

"Малой" – прозвище, привязавшееся ко мне от Лефевра с того самого эпизода, когда я врезался в него в 5 лет. С тех пор только так он меня и называл. В подростковом возрасте меня это стало раздражать – ведь я давно не маленький и уже вырос. Спасало лишь то, что мы не так часто виделись. Но постепенно подростковый максимализм прошел, я стал игнорировать прозвище, понимая, что это семья, и бороться надо против врагов, а не друг друга.

– Дела, – сухо ответил я, садясь рядом с Эмили. Равьен одобрительно кивнул, наши родители тоже сели на свои стулья напротив. – Я работаю над покупкой акций одной компании.

– О, наслышан. Навёл немного информации ради интереса, мудрый ход, выгодный, – кивнул головой отец в знак одобрения.

– Благодарю, – произнес я, беря бокал вина.

– А как насчёт Адель? – подала голос Эмили.

Я повернул голову к девушке. Она улыбнулась, положив руки на стол, но я заметил, что улыбка ее натянутая. Наблюдая за девушкой, я откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.

Я люблю Эмили. Как подругу. У нас разница около двух лет. В детстве мы были всегда очень близки. Как минимум из-за тесного сотрудничества родителей. Раньше мы часто гостили друг у друга. Любили убегать в сад – если были у меня дома – или на чердак, если были у неё.

Она его обустроила сама. Умудрилась уговорить кого-то просверлить в потолке своей комнаты проход и сделать вход на чердак.

Места там было не много, потому что отгородили для комнатки Эмили небольшую площадь, закрыв стенкой от остального помещения подкрышной зоны. А она притащила игрушки, книжки со сказками, подушки, пледы.

Не знаю, кто ей помог и как осмелился на такой шаг без позволения Равьена. А он о излюбленном месте дочери точно не знал. Но я готов пожать руку тому человеку, потому что и сам полюбил это место до беспамятства.

В детстве мы с Эмили каждый раз забирались туда, когда приходили с отцом к Лефевр в гости, и сидели часами, играя в её кукол. Я играл за рыцаря – а она принцессу, которую я должен был спасти. А когда мы подросли и игрушки перестали казаться чем-то волшебным – стали просто сидеть там, болтая то об одном, то о другом. Я клал голову на её колени, а она перебирала мои волосы своими тонкими пальчиками, и мы растворялись в семейной детской идиллии.

Я никогда не любил её, как девушку… но я был уверен, что она моя сестра. Пусть и не биологически, но сестра. Мы открывались друг другу душой. Я рассказывал, как скучаю по маме, а она… А она не рассказывала ничего, утыкалась мне в плечо и молча плакала. Эмили каждый раз хотела высказать мне, что её тревожит, но потом не выдерживала и просто начинала рыдать, а я обнимал её, успокаивая, чувствуя, как внутри поднимается гнев. Мне хотелось видеть на её лице лишь улыбку, я чувствовал себя обязанным её защищать, как будто бы старший брат. Но Эмили даже не могла рассказать, что её гложет. Я разделял с ней ее горе, пусть и не понимал, что именно разделяю. И пока нас не звали родители, мы тихо сидели, не выбираясь из тайного места.

Чем старше мы становились, тем красивее и сильнее становилась Эмили. И в какой-то момент она перестала плакать в периоды наших встреч. Закрылась частично и от меня. Поэтому мы просто вместе молчали или обсуждали свои взаимоотношения с одноклассниками или друзьями. Но она так и не сказала за всё это время, почему плакала в детстве. А я не давил, не спрашивал, боясь довести. Между нами появилось негласное правило – не затрагивать личные темы, пока один из нас не заговорит о своей сам. И я просто ждал, пока Эмили решит, что готова открыться мне, как ей открылся я. Хотя и знаю, то, что я видел слёзы Эмили – уже великое доверие с её стороны.

Наверное, незнающие её люди скажут: «Эмили Лефевр – настоящая стерва.» И, наверное, будут правы. Но я знал её с детства, и видел совсем другую ее сторону. Слабую и беззащитную, нуждающуюся в твердом плече рядом, о которое можно опереться и дать волю чувствам. Миру же представлялась уверенная, грациозная, сильная девушка, которой дорогу лучше не переходить.

Нам было трудно раскрыться кому-либо. Мы жили в мире – где каждая слабость наказывалась и презиралась. Мы выросли в такой обстановке и нам обоим вряд ли уже когда-нибудь удаться перепрограммировать себя. И только друг у друга мы и остались. Только друг перед другом мы могли оголить свою боль, не боясь, что в ответ ударят или воспользуются.

Но мы не жалуемся. Мы сильные люди, способные на многое. Преимущества, полученные ценой детского одиночества, бесспорно стоят приобретенных навыков. Мы самостоятельны и независимы. И я рад, что мы выросли такими, а не как, например, Адель, ограничивающая себя религией.

Точно, Адель. Вопрос Эмили. Нужно ответить.

– Адель? Фелтон Лосс потребовал присутствия владельца моей компании на переговорах, – ответил на вопрос девушки я. – Ади ничего не знает о бизнесе, не разбирается, пришлось её учить и готовить.

– И как? – спросил отец.

– Прекрасно. Удивительно, мы всё же справились.

– И много времени проводили вместе? – снова подала голос Эмили.

Я приподнял бровь, удивлённый. Обычно Эмили затыкалась, когда рядом кто-то из наших отцов, и слова не вытянуть. А тут целых две фразы за вечер.

– Пришлось, – ответил я, чуть подумав.

– И как тебе юная мисс Берни? – с ухмылкой спросил Равьен. – Не под стать конечно моей Эмили, но тоже ничего. Мне кажется вы внешне очень даже смотритесь. Хотя она же вроде христианка, но да не важно.

Я про себя усмехнулся. Не важно? Знал бы дядя Равьен сколько мы ссорились на этой почве.

– Обычная девушка, ничего особенного, – качнув головой, стараясь тщательно подобрать слова, произнес я.

– И что? – вмешался отец, стуча кулаком по груди и всматриваясь в моё лицо. – Ничего не колыхнуло?

Я сжал руки в кулаки. Мне не хотелось обсуждать Адель с ними… Хотя они имеют право знать.

– Колыхнуло, конечно, – признался я, а затем взял бокал и допил вино залпом.

Равьен рассмеялся, отец оставался также мрачен, как и я.

– Может, мы вас лучше женим? – взмахнул руками Равьен.

– Не говори глупостей, – рявкнул мой отец, и я благодарно посмотрел на него.

Иногда предложения Лефевр выходят за границы разумного. Говорит, не думая.

– Спасибо, дядя Равьен, я откажусь.

– Извините, мне надо выйти, – вдруг поднялась Эмили и вышла из столовой, сжимая в руках салфетку.

Равьен недовольно посмотрел на дочь, а я тяжело выдохнул, недовольный происходящим.

– Ладно, шутки шутками, но я рад, что хоть кто-то вытащил тебя из офиса хотя бы на короткое время, – сказал отец, через силу улыбнувшись.

– Может, мы закроем тему? – сморщился я, наклонившись ближе к столу, поставив локти на него.

– Все Харрисы с возрастом становятся занудами? – закатил глаза, спросил Лефевр. – Что один, что второй. Хотя в твоем возрасте, Эрвин, Девен был куда веселее.

– Зато ты как был клоуном, так и оставался, – парировал отец, махнув рукой.

И что их вообще объединяет? Равьен с папой вечно ссорились. Но в общем-то чаще Лефевр подкалывал отца, а тот в свою очередь хладнокровно отвечает более остроумно. Но дядя Равьен никогда не обижался, а только по достоинству оценивал эти шутки и хохотал.

– Только теперь никто не смеется, кроме тебя самого, – продолжил отец, цокнув.

Равьен выдохнул и рукой махнул на нас с отцом, в жесте «Нечего с вами беседовать, вы ничего не понимаете». А затем губы мужчины растянулись в хищной улыбке.

Если бы я не привык к этой улыбке с детства – я бы испугался. Потому что эти его улыбки похожи на оскал дикого зверя. И те самые переходы от клоунского костюма в шкуру хищника были особенно жуткими и пугающими.

Равьен на самом деле страшный человек. Я знаю пару историй из его прошлого, не исключено, что это могло бы быть и настоящим. И даже у меня эти истории всегда вызывали такое сильно отвращение, что хотелось высадиться на другой планете, что б не соприкасаться с такой грязью. Равьен Лефевр делал дела похуже, чем даже продажа наркотиков или убийства. На его счету дела погрязнее. Наверное, даже животные, живущие инстинктами и не знающие ничего о совести, сказали бы, что это омерзительно. И мне страшно представить, что он еще скрывает.

Но я лишь откинулся на спинку стула, всем свои видом показывая, насколько я расслаблен, вспоминая как отец ругал меня, стоило мне попятится от Лефевра в детстве. И стараясь показать, что не боюсь Лефевра, я заметил, как отец одобрительно кивает, радуясь правильно запрограммированной реакции сына.

А затем Равьен напоминает нам о сути нашей встречи:

– Ладно, приступим к делам, зятёк.

Глава 16

Эрвин.

Я знал, о чём мы будем говорить, ещё до того, как сел в машину. Знал до того, как переступил порог этого дома. Знал в тот момент, когда не смог ответить на улыбку Эмили, увидевшись с ней пару минут назад.

Это не было неожиданностью. Это было неизбежно с самого нашего детства. Всё было предрешено, и я всю жизнь предполагал, что рано или поздно наступит момент, когда родители придут к выводу: фиктивный брак между детьми – неплохая идея

Мы с Эмили без колебаний согласились, заранее готовые разумом к тому, что однажды это предложение прозвучит из уст наших отцов.

Это был прекрасный ход. Я бы даже сказал – безупречный.

Брак связывал активы крепче любого договора. Он делал нас единым контуром. Механизмом, благодаря которому можно было связать деньги и власть. Не оставалось шанса на предательство одной из сторон. Потому что сторона была всего одна. Наследство родителей не нужно было делить. Оно просто проходило через нас и оседало там, где оспорить уже ничего нельзя.