Эйке Шнайдер – Чистильщик (страница 38)

Гюнтер вспыхнул. Ингрид накрыла его руку ладонью. Неторопливо поднялась.

— Не знаю, что там произошло между ним и твоей женой, но прежде, чем вы продолжите это выяснять, тебе придется ответить за свои слова телом или мечом или даром.

То есть в поединке. Голыми руками или на клинках — Ингрид было все равно. Даром Косматый, естественно воспользоваться не мог. Пусть скажет спасибо, что его вызвали по всем правилам и вообще дали возможность выбора, а не шмякнули о стену со всей дури или, еще проще, остановили сердце — и доказывай потом у престола Творца, что не имел в виду ничего дурного, обзывая шлюхами незнакомых женщин.

У Косматого отвисла челюсть. Вызова от нее он явно не ожидал. Ну да. У благородных же женщины не сражаются на равных с мужчинами.

— Я не дерусь с женщинами. — выдавил он, наконец.

— То есть мести языком ты можешь. А как отвечать за свои слова — так я из шлюхи сразу становлюсь «женщиной»? — нарочито мягко поинтересовалась Ингрид.

Наверное, если бы она с утра не разозлилась на Эрика, сейчас бы не стала влезать, Гюнтер не их тех, кто позволяет обижать своих друзей, а такие, как Свен, ему на один зуб. Но, признаться, ее за сегодня успели здорово утомить мужчины, которые сперва брякнут, потом подумают, что именно сказали. Хотя Косматый мог еще взять свои слова обратно если действительно не хотел сражаться именно с ней. Пока все полагающиеся обычаем слова не сказаны, еще можно принести извинения и остановить поединок, не потеряв лица.

— Я не дерусь с женщинами, даже если они…

— Довольно. — Гюнтер поднялся. — Ты оскорбил не только мою подругу, назвав непотребной девкой, но и мою родственницу, твою жену, обвинив ее в неверности. Даром, телом или мечом?

— Если в тебе осталось хоть подобие мужчины, ты не будешь пользоваться даром, чтобы поединок был честным.

Ингрид не удержалась от смеха, да и остальные за столом расхохотались так что, кажется, дрогнули стены.

— По уложению, ты можешь выставить вместо себя одаренного. — сказал Гюнтер, отсмеявшись. — Но чтобы всерьез уравнять шансы, мне пришлось бы сначала снять с себя голову, ибо твоя совершенно пуста. Жаль, что за моей родственницей не смогли дать приданое достаточное, чтобы найти ей мужа получше.

Свен побагровел.

— Я, Свен, прозванный Косматым, говорю, что ты нанес оскорбление моему дому, моей жене и мне самому, и пусть мой клинок защитит мою честь, ибо только одному из нас осталось место на этой земле.

Он совсем дурак? Косматый всерьез собирался драться с Гюнтером до смерти одного из поединщиков? Ингрид припомнила все, что успела услышать об этом типе. Похоже, что и в самом деле дурак. Гюнтер мог бы не утруждаться поединком и взяться за плетения, просто спалив наглеца на месте. И никто бы разбираться не стал, сколько бы родня ни жаловалась. Не иначе, ради родственницы старается. Просто пришибить дурака — потом начнут языки чесать все, кому не лень. А так — Творец скажет свое слово, даровав победу тому, кто прав.

Гюнтер усмехнулся.

— Хорошо. Я, Гюнтер, прозванный Рыжим, говорю, что ты оскорбил меня, мою родственницу и мою подругу, и готов защищать свою и их честь мечом, чтобы только одному из нас осталось место на этой земле. И пусть Творец будет на стороне правого.

— Пусть творец будет на стороне правого.

Остальные уже растаскивали столы, теснились к стенам, освобождая место. Хозяин заложил засов на двери, чтобы внезапно вошедший гость не отвлек поединщиков или, того хуже. сам случайно не угодил под клинок.

Двое на миг замерли. поклонились друг другу, а дальше все произошло быстро — Свен рванулся, видимо, решив взять силой и скоростью, Гюнтер ушел от удара, взмахнул клинком, позволил принять его на лезвие — меч скользнул по нему вперед, вонзившись Косматому в горло.

Но вместо того, чтобы поклониться и уйти, ибо Творец сказал свое слово, мордовороты, явившиеся с покойным, разом бросились на победителя.

— Сам! — рыкнул Гюнтер прежде, чем успели окончательно свиться полдюжины плетений, ибо просто смотреть на этакое безобразие никто не собирался. Ингрид распустила нити — сам, так сам. Еще через полминуты на полу лежало два тела. Гюнтер провел пальцами по щеке — целительное плетение остановило кровь и стянуло края раны. Шрамы украшают мужчину, но в гвардии не станут держать человека с испорченным лицом.

— Посылай за стражей. — сказал он трактирщику. — И принеси перо и пергамент, вдове я сам напишу.

Снова заскрежетали по полу столы, притихшая было таверна зашумела, возвращаясь к привычной жизни.

— Может, лично родственницу обрадуешь? — хмыкнула Гудрун. — А то потом ей две недели ни к кому нельзя будет выйти, траур.

— Нет, и без того уже мести языком начали. — Гюнтер поморщился. — Узнаю, кто Косматому такую глупость нашептал — сам прибью.

Ингрид бы сказала, что у покойный был достаточно глуп, чтобы и самому придумать. Но, в конце концов, это не ее дело.

Глава 17

Эрик хотел бы оглядеться, понять, что там с Фроди но тот, со шрамом, уже снова плел, и снова времени хватало лишь рвать чужие нити, но не атаковать.

— В прошлый раз ты сиганул в окно с третьего этажа, — просипел Фроди. — Сейчас впятером на одного. Что дальше, трус?

— «Дальше» для тебя не будет.

Пока он тут играет в кошки-мышки с одним, остальные четверо убьют Фроди. А потом и его, Эрика, чтобы не лез не в свою драку. Он отмахнулся от очередного плетения, все же успел оглядеться. Двое телохранителей обездвижили Фроди, перехватывая друг за другом разорванные им нити и блокируя его плетения. А тот, в золоте, и третий телохранитель начали плести свои.

Эрик бы выругался в три этажа, если бы успевал: сперва вода в легких, то, что сотворил тогда Альмод, и сразу следом — вытянуть все тепло, замораживая: лед разорвет нежнейшую живую ткань так, что ни один целитель не восстановит, можно даже не добивать. Даже если и сумеет разорвать — все равно помрет, в лучшем случае на всю жизнь останется глубоким калекой, задыхающимся от малейшего движения.

А можно и добить. К примеру, шарахнуть об стену, мышцы и кости прогнутся, поддаваясь, ледышка, в которую превратятся внутренности — нет. Быстрее, чем сжечь. Хуже? А кому довелось сравнить? Он рванул нити, готовые вот-вот забрать тепло из тела и понял, что перехватить нацеленное на себя плетение не успевает, если только не…

Рукоять клинка легла в ладонь. Мир привычно потускнел, потеряв разноцветье перевитых нитей. Изумленный возглас — кого из пятерых? Неважно. Эрик рванулся к ближайшему — еще один изумленный вскрик, потянулся к мечу слишком поздно, понадеявшись на плетения — клинок ушел в живот до середины. Фроди вырвался, успел зарубить того, в золоте. Двое кинулись на него, третий, со шрамом, ухмыльнувшись, шагнул к Эрику.

Он едва успел отдернуть голову, чтобы не получить мечом в лицо, а дальше получалось только блокировать удар за ударом, и молиться, но на молитвы времени не осталось совсем. Слишком уж шустр оказался этот меченый. Плечо обожгла боль, рукав противно прилип к телу, мешая двигаться и без того ослабевшей руке. Увернуться от очередного удара удалось буквально чудом, второго чуда не будет.

Фроди, уже успокоивший своих и не особо заморачиваясь благородством поединка, просто ударил меченого чужака в спину, и, пока Эрик лупал глазами и хватал воздух, точно выброшенная на берег рыба, вернулся к недобитку, скорчившемуся на мостовой, держась за живот.

— Кто сказал твоему господину про меня?

— Не знаю. Правда, не знаю!

Видеть в деле плетение, контролирующее разум, Эрику до сих пор не доводилось. С лица лежащего ушел страх.

— Кто?

— Не знаю.

Хрустнул под мечом позвоночник, тело затихло.

— Цел?

Эрик кивнул. Огляделся, ища что-то, чем можно было бы вытереть меч, прежде чем убрать в ножны — пожалуй, плащ этого сойдет…

Меч вернулся в ножны. Мир снова обрел цвет. Эрик услышал разноголосый гомон, вдохнул запах крови и дерьма из свежевспоротых кишок. Желудок подкатил к горлу, и он успел порадоваться, что с утра не ел. Фроди оказался рядом, взялся за плечо.

— Ну где же цел?

Эрик стиснул зубы, дожидаясь, пока плетение стянет рану.

— Все. — сказал Фроди. Легонько встряхнул. — Все кончилось. Мы живы, они — нет.

Эрик снова кивнул. И еще раз. Они живы. Эти — нет.

— Хлебнешь?

Он мотнул головой. Все кончилось.

Фроди за руку, точно маленького, повлек его в лавку. Усадил на подпаленный табурет.

— Точно цел? Ничего больше?

Не дожидаясь ответа, прошелся диагностическим плетением.

— Все хорошо, — выдавил Эрик. — Просто…

— Понятно. Отдышись пока. После первой смерти всех трясет. Я, помнится… — он махнул рукой.

Эрик тупо кивнул. Хорошо, что всех трясет, не так стыдно. Плохо, что это заметно.

Фроди шагнул к прилавку, за шиворот вытащил спрятавшегося там лавочника.

— Кому ты рассказывал про меня?

— Господин, милости! — полузадушенно просипел тот. — Все, что я говорил покупателям, это что даже чистильщики не гнушаются моим товаром. Клянусь!

Свилось плетение, лицо лавочника стало безразличным.

— Кто-то расспрашивал, что за чистильщики у тебя бывают? — продолжал Фроди.

— Нет, господин.

— Кто-то расспрашивал про меня? Дескать, чернявый, курчавый, рослый?