Эйке Шнайдер – Чистильщик (страница 37)

— Верю. Как-то мы застряли в замке одного благородного, — Фроди покачал головой. — Ровно три тома. Священное писание. Воспитание благородного юноши. И наставления молодой хозяйке. К концу второй недели Альмод мог изложить священное писание наизусть, слово в слово. Я ему тогда проспорил три золотых — думал, этакий талмуд вызубрить невозможно. И после того мы стали выделять долю на книги.

Он помолчал и добавил почти мечтательно:

— Но слышал бы ты, как он крыл высокородных балбесов, не желающих тратиться на должное образование для детей!..

Эрик поморщился: вспоминать Альмода не хотелось. Пробежал глазами по обложкам.

— Вон. Жизнь и подвиги Сармира Мудрого. Путешествия Оффа Морехода тоже выглядят ничего. И новую пьесу…

Нет, новая пьеса Копейщика — надо же, уже переписали — подождет до следующего раза.

— … то есть какой-нибудь сборник стихов поприличней.

Лавочник положил книги на прилавок. Эрик раскрыл «Жизнь и подвиги…» на середине — он всегда так делал, чтобы понять, стоит ли книга его внимания — и пропал, очнувшись, только когда Фроди, хихикая, накрыл страницу ладонью.

— Я так понимаю, эту мы покупаем? А остальные две?

Эрик растерянно посмотрел на него.

— Понял, — усмехнулся Фроди. — Сам гляну. Вон, у окна табурет, а я пока повыбираю в свое удовольствие.

Эрик послушно устроился у окна и потерял счет времени. Очнулся только когда свет на миг потемнел — по другую сторону стекла обнаружилась чумазая мордочка. Мальчишка уставился на него, перевел взгляд вглубь лавки и помчался на другую сторону улицы. Эрик проводил его взглядом — оборванец разговаривал с благородным… нет, одаренным, вон и перстень, несмотря на меч. Но столько золота на одном человеке Эрик ни разу в жизни не видел. А за спиной у того, поглядывая в сторону лавки стояло четверо с мечами и перстнями, в одинаковых одеждах — явно телохранители.

— Фроди, тут что-то странное, — окликнул Эрик, опуская книгу.

Тот вернул на прилавок увесистый том, шагнул к окну — и Эрик впервые в жизни увидел, что «побелел как полотно» — не преувеличение. Только смуглое лицо Фроди стало не белоснежным, а серебристо-серым, словно не до конца отбеленный льняной холст. По ту сторону окна, словно почувствовав пристальный взгляд, поднял голову незнакомец, и его протянутая с монеткой рука повисла в воздухе.

Кто из них отмер первым, Эрик не понял. Свились плетения по обе стороны стекла — свинцовый переплет просто вынесло, точнее, внесло в лавку. Эрик едва успел вскинуть книгу, закрывая лицо. Предплечье больно рассек осколок. Фроди отшвырнул переплет в сторону, рыбкой сиганул в окно, пролетев под длинным языком белого пламени. Эрик перехватил чужое огненное плетение — какой бы там зуб эта компания не имела на Фроди, бросать человека, который заслонил его от тварей, он не собирался.

И вообще, вовсе необязательно было шарахать настолько неприцельно. Стейн обозвал бы подобное неряшество безобразием, работой лентяя, допустимой лишь когда напротив сплошная стена неприятеля, и все равно, кого именно убивать.

Разорвать нити вышло на удивление легко и быстро. Видимо, посвящение действительно что-то меняло, если так и дальше пойдет, он сможет взять болт из воздуха. Огонь рассыпался искрами, кажется, все же подпалив табурет, на котором Эрик сидел пару мгновений назад. Где-то за спиной горестно завопил лавочник, но Эрику было не до того, потушит как-нибудь прежде, чем запылает по-настоящему. Разорвав чужое плетение, он привлек внимание к себе — не как к случайно оказавшемуся не в том месте и не в то время свидетелю, но как к полноценному участнику заварухи, и это внимание ему не понравилось.

Неведомый одаренный — пока Эрик не мог не сообразить, кто именно из пяти — оказался умел, силен и быстр, и кабы не последствия посвящения, вышло бы так же, как в том дурацком поединке с Альмондом, с которого все и началось. Как ни крути, не было у Эрика за спиной ни дюжин поединков, ни десятилетий упорных занятий. Ничего не было, кроме базового боевого курса, пары недель тренировок с Ингрид и Ульваром, бараньего упрямства, не позволяющего сдаться без боя, да твердой уверенности в том, что нельзя просто так стоять и смотреть, как убивают своего. Хотя он так и не успел понять, когда это чистильщик стал «своим».

Но силы были явно неравными. Так что он успевал лишь рвать нити чужого плетения. Контроль разума — порвать! Мало ли что там Альмод говорил, про неподчиняемость чистильщиков… не хватало еще послушно ударить в спину Фроди! Мороз, попытка отшвырнуть. Снова пламя … вот только пожара в центре столицы и не хватало! Набитая книгами лавка полыхнет как факел…

Порвав это плетение, Эрик успел улучить полмига и выскочить в оконный проем, все же на улице простор больше и обзор лучше… Вон тот самый шустрый, раза в два его старше, со шрамом через щеку. Такие шрамы, от школярских дуэлей, не сводили специально, хотя залечи рану вовремя — и следа не останется.

— Значит, мне сказали правду, — послышался незнакомый голос откуда-то из-за края зрения. — Уголек. Жив и свободен.

После той истории Ингрид была уверена, что былые приятели перестанут с ней знаться. Кое-кто, действительно, столкнувшись на столичных улицах смотрел сквозь нее, словно сквозь пустоту. Но ребята из Рыжей дюжины отворачиваться не собирались, и по-прежнему зазывали на все посиделки — вне службы, разумеется. Ни во дворец, ни в казармы ее никто бы не пустил, хоть и считалось, что служба у чистильщиков смывает все былые прегрешения. Как-никак, спасают мир от тусветных тварей. Впрочем, Ингрид и сама во дворец особо не рвалась. А от попоек, когда была в городе, не отказывалась. Особенно, если повод был вроде сегодняшнего — первенец Гюнтера.

Всей дюжине вырваться не удалось, собралась половина. Две девушки — Ингрид и Гудрун, пятеро парней, включая самого виновника торжества. Они завалились в «Сломанное копье» — таверну неподалеку от казарм. Все знали, что в ней обычно гуляют королевские гвардейцы, и кроме них туда заглядывали лишь приезжие. Да и те старались не засиживаться, смекнув, что к чему.

Как-то раз в «Копье» явилась дюжина благородных из провинции. Как водится, все приходились друг другу какими-то родичами. Время было раннее, из постоянных гостей в таверне оказался только Гюнтер, тогда еще неженатый. Заглянул с утра полечить похмелье. Пришлые благородные успели где-то изрядно принять на грудь, и к тому времени, как трактирщик — сам бывший гвардеец, выслуживший себе герб, но заскучавший в поместье — принес им третий бочонок пива, компании было море по колено. Настолько, что один из пришлых сунулся под юбку дочке трактирщика. Тот, естественно, не стерпел. Благородный схватился за меч, Гюнтер влез в драку на стороне трактирщика. Тогда схватились за мечи и остальные благородные.

На суде все присутствовавшие в тот момент в трактире свидетельствовали в пользу трактирщика. Из компании благородных говорить было некому.

После того случая в таверну время от времени заявлялись родичи убиенных, требуя поединка. Хозяин таверны пожимал плечами и доставал из-под прилавка меч. Работники и посетители, обрадованные бесплатным развлечением, растаскивали столы, чтобы освободить место для поединка. Если у вызвавшего хватала ума не требовать схватки до смерти, он уходил своими ногами. Чаще, однако, ума не хватало.

Через некоторое время поток поединщиков иссяк, и в «Копье» снова перестали появляться чужаки. Тем удивительнее было видеть ввалившегося в зал благородного с двумя мордоворотами за плечами.

— О, а он-то что тут делает? — негромко заметил Гюнтер.

— Ты его знаешь? — поинтересовалась Ингрид. По старой привычке она старалась держать в памяти имена и титулы, но в городе то и дело появлялись новые лица — двор притягивал благородных и одаренных со всех краев огромной страны.

— Свен Косматый. — сказа Гюнтер.

— Золотые прииски?

— Да. И красавица-жена, из-за которой до ее свадьбы передралось полгорода. — он хмыкнул. — Самое смешное, что она действительно не делает ничего, чтобы специально завлечь мужчин. Просто они почему-то теряют головы.

— И ты? — поддела Гудрун.

— Нет, она моя дальняя родственница. Мы росли вместе, до университета, конечно. Но… это все равно, что всерьез увлечься сестрой. Потому-то я и говорю, что…

Он осекся, когда Свен, оглядев зал, направился прямиком к их столу. Любопытно. Зачем бы ему было влезать в разговор десятка уже изрядно подвыпивших гвардейцев.

— Ты! — сказал Свен, указывая пальцем на Гюнтера. — Встань и ответь за оскорбление моей чести!

За столом зароптали. Что бы там ни творилось между двумя — начинать разговор подобным образом было вопиющей дерзостью, за которой неминуемо следовал поединок.

— Встать-то я могу, — пожал плечами Гюнтер. — И всегда готов ответить, если нанес оскорбление умышленно или невольно. Но третьего дня, когда мы прощались…

— Тогда я не знал, что ты ходишь в мой дом с грязными мыслями!

Гюнтер на миг остолбенел, потом расхохотался.

— Мне слишком дорога собственная жена, чтобы заглядываться на чужих. И, зная твою супругу, я скорее поверю в то, что на солнце появятся пятна, чем в то, что она нанесет тебе оскорбление.

— Ложь, наглая, беззастенчивая ложь! Ты привык иметь дело со шлюхами, вроде этих девок — он кивнул в сторону Ингрид — и со всеми обходишься так же!