Эйдзи Микагэ – Пустая шкатулка и нулевая Мария. Книга 1 (страница 22)
Отонаси не жертва. Она — наш предводитель, который наизусть знает наши характеры, знает, как мы себя поведем. Знает, как разойдутся круги, если в реку бросить камень. Знает не хуже создателя этой самой «Комнаты», а то и лучше.
Как раз из-за своих знаний Отонаси чувствует большую ответственность за все, что здесь происходит. Думает, если действовать правильно, можно все изменить.
Поэтому для нее чья-то гибель равносильна убийству. В противном случае выходит, что она в очередной раз не смогла кого-то защитить.
Вот только она ведь сама говорила, что в «Комнате удаления» смерть ничего не значит.
— Для меня моя смерть не важна. Хотя если тебе настолько не по себе, достаточно и одного «прости».
Какое-то время после сказанного Отонаси не шевелилась — на ее лице по-прежнему читалось напряжение. Но тут она дрогнула и опустила глаза.
— Ха-ха… — Ее плечи затряслись.
А? Что? Чего это с ней? Я испуганно заглянул ей в лицо.
— Хи-хи… Ха-ха-ха… Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!
Она рассмеялась! Громко, от души!
— П-погоди! Ты чего смеешься?! Не понимаю!
На мои возгласы Отонаси не обратила никакого внимания: как смеялась, так и смеялась.
Блин… да что это такое?! Я ведь выдал такую крутую фразу, аж сам себе удивился, а ей смешно!
Наконец Отонаси отсмеялась, и ее лицо приняло привычное стоическое выражение.
— Я уже двадцать семь тысяч семьсот пятьдесят четыре раза «переходила в школу», — с некоторой обидой начала она.
— Знаю…
— Думала, что давно выучила все твои привычки… но того, что ты только что сказал, я никак не ожидала услышать. Знал бы, какая это радость — выловить что-то новенькое из моря однообразных фраз!
Я так и не понял, чему Отонаси радуется, поэтому в недоумении наклонил голову набок и задумался.
— Хосино, ты и правда особенный. Таких, как ты, я еще не встречала. Ты кажешься обычным человеком без особых привязанностей, но на самом деле кое к чему ты привязан всей душой — к обычной жизни. И поэтому ты видишь, что этот мир фальшивка, замечаешь даже лучше меня.
Лучше Отонаси?
— Да нет, я не отличаю правду от фальшивки. Знаю, что в следующий раз все будет по новой, и все равно каждый раз пугаюсь, когда вижу эту аварию.
— И это понятно, но я о другом. Ведь когда ты читаешь рассказ или смотришь фильм, тоже сопереживаешь героям по-настоящему.
Правда, что ли? Не уверен.
— Хосино…
— Что?
— Извини, пожалуйста. — Улыбка сошла с ее лица, и Отонаси посерьезнела.
Чего это она? Так внезапно…
— Мне правда жаль, что я не смогла помочь. Извини, пожалуйста.
— Да н-ничего…
Я был совершенно не готов к такому искреннему извинению от той, кто во всех смыслах превосходит меня, поэтому замямлил что-то в ответ, будто это я перед ней виноват. Какой же я жалкий…
— Так тебе достаточно обычной вежливости? Тогда я постараюсь еще лучше узнать тебя, понять и направить. Ведь и ты этого хочешь?
— Н-ну да…
— Конечно, извиниться стоило, хотя я уже, кажется, несколько десятков лет ни у кого не просила прощения.
Да, наверное, так и есть…
— Ну, пора.
— Пора?
— Кончается двадцать семь тысяч семьсот пятьдесят четвертый «переход в школу», наступает семьсот пятьдесят пятый.
— А, вот оно что. — Я на удивление спокойно смирился с этим сумасшествием.
После чего огляделся: привлеченные аварией, вокруг нас толпились зеваки. Неудивительно, что они собрались. Были и ребята в форме нашей школы: например, Коконэ, которая стояла рядом и не сводила с нас глаз. Но мы с Отонаси — а она до сих пор была вся в крови — не обратили на зевак никакого внимания и болтали как ни в чем не бывало. Да уж, странная картина. Теперь понятно, почему Моги так перепугалась.
Я подал руку Отонаси, и она (в отличие от другой моей одноклассницы) приняла ее.
Еще секунда…
…и что-то с безумной силой сжимает сердце. Небо и земля схлопываются, как будто их застегивают на молнию. Мир вокруг белеет. Белеет. Белеет. Асфальт уходит из-под ног, и земля становится сладкой-сладкой — я чувствую этот вкус не языком, но всем телом. С этим не то что мерзким, но неприятным чувством наконец-то заканчивается двадцать семь тысяч семьсот пятьдесят четвертый повтор.
Нас окутывает белоснежное и мягкое, такое сладкое отчаяние…
То, что выражение «любовь меняет мир» не просто красивые слова, я поняла еще в шестнадцать.
Человеческая жизнь состоит из повторов: одно и то же, одно и то же, снова и снова. Интересно, она не кажется вам слишком длинной? Я много раз думала, что можно уже и умереть. Так много, что для подсчета не хватит пальцев на руках и ногах.
Мне было скучно, очень скучно.
Но виду я не подавала и не унывала вроде бы, ведь если показать людям истинное лицо, ничем хорошим это не кончится. Поэтому я решила дружить со всеми сразу и ни с кем конкретно — это несложно. Если запомнить, кому что нравится и не нравится, кто что умеет и не очень, то со всеми можно найти общий язык.
Поэтому я довольно часто притягивала к себе людей.
«Ты всегда такая веселая. Тебе, наверное, все нипочем?» — говорили они.
Ну да. Спасибо, что вас так легко обмануть, правда спасибо. А еще спасибо за то, что так и не узнали обратную сторону моей личности. Именно вы заставили меня отбросить всякое дружелюбие.
Пожалуй, я знаю, когда заскучала.
Ведь все люди так повернуты на себе.
Как-то раз я дала одному пареньку свою электронку, а потом просто старалась отвечать ему почаще, а он возьми да и признайся мне. Как-то раз я общалась с парнем, который не ладил с девушками (я не выделяла его среди остальных), а он возьми да и признайся мне, поскольку перепутал простое общение с отношениями. Как-то раз я пошла со знакомым в кино, потому что не смогла от него отвязаться, а он возьми да и признайся мне. Несколько раз я возвращалась с другим таким домой, ведь нам было по пути, а он возьми да и признайся мне…
Притом каждый остался уверен, что это я предала их. Они проклинали меня, говорили гадости, пытались кольнуть побольнее. Вместе с ними старались и девчонки, которым те страдальцы нравились. Они специально досаждали мне. Вот так я получала удар за ударом, пока не покрылась шрамами до такой степени, что уже не замечала новых.
Всего-то и надо, что общаться со всеми, не обязательно всегда. Всего-то и надо, что улавливать чужое настроение, поддерживать бессмысленные разговоры и никому не показывать, что у тебя внутри. Чтобы не получать ран, я нарастила панцирь.
Тогда-то я и заскучала.
За маской никто не видел моего настоящего лица.
«Ты всегда такая веселая. Тебе, наверное, все нипочем?» — говорили они.
Точно, я достигла желаемого.
Но еще мне захотелось, чтобы они все исчезли.
Как-то раз после уроков я, улыбаясь, весело трепалась о чем-то с теми, кто прикидывался моими друзьями. И вдруг… без какой-либо причины… оно обрушилось на меня. Все происходящее обрело форму одного-единственного слова.
«Одиночество».
Точно, я была одна.
Одна. Я была одна. Меня окружали люди, но я была одна. Приятное чувство, хотя и немного странное. И слово «одиночество» подходит к нему, как никакое другое.
Вот только это чувство сразу же показало мне зубы: я ощутила, какую оно несет с собой боль.