ExtazyFlame – Орхидея на лезвии катаны (СИ) (страница 10)

В последние дни мое настроение меняло свою полярность со сверхзвуковой скоростью. Я и сама не поняла, как сумела взять себя в руки и мысленно разложить по полочкам предмет предстоящей беседы. Позволила ему побыть галантным джентльменом и подать шубу с шарфиком, даже сказала что-то ободряющее в стиле «не боись, там не страшно», когда мы переходили дорогу.

В это раннее утро кофейня пустовала. Мы расположились у окна, я заказала себе горячий шоколад, а Илья — двойной эспрессо. Интерьер располагал к релаксу, в немалой степени этому способствовала тихая музыка и аромат кофейных зерен.

— Если честно, Юль, я сам до сих пор в полном ауте. — Глаза Ильи внимательно следили за конвертом, который я убрала в сумку. — Отец знал, насколько я далек от этой вашей Темы.

— Интересно, — меня неприятно резанула по нервам осведомленность пасынка. — Настолько ли далек, как пытаешься мне показать?

— Ты зря иронизируешь, серьезно. В Сорбонне эта субкультура считалась в узких кругах практически трендом. Не надо думать, что я не понял ее психологии и всей глубины подобного признания сущности. Я знаю, что основные постулаты сделали ее безопасной, разумной и добровольной, знаю так же, что это выбор сильных людей, чей IQ гораздо выше среднего уровня. Я даже готов согласиться с тем, что она ведет к познанию себя, это очень тонкая философия, и готов поспорить с теми, кто назовет это «извращением». Но понимать и гореть — разные вещи. Пробовать не стал, отвечу сразу, просто изучил, во многом как дань уважения отцу, и понял, что в корне не мое. Может, уважение к женщине пересилило тягу к доминированию и унижению более слабого партнера, притом, что защиту и безопасность я готов предоставить, не требуя взамен абсолютного подчинения. И в то же время мое отношение к прекрасному полу не вылилось в обратную сторону медали с желанием поклоняться и принять сексуально-волевой аскетизм. Мы с Алексом часто об этом говорили, поэтому я сейчас настолько сильно удивлен подобным поворотом событий.

Я уже устала удивляться за сегодня. Впрочем, Илья вырос очень эрудированным и разумным молодым человеком, я никогда этого не отрицала. Чуть скосила глаза, наблюдая за его жестикуляцией, все еще выдающую растерянность, не отдавая себе отчета, что заставляю партнера нервничать.

— Я хочу сказать, Юль, тебе не о чем переживать. Я узнаю, как можно обойти завещание. И отпишу тебе дарственную. Я думаю, есть выход из создавшегося положения, что бы там ни говорил нотариус. Ты же знаешь, я хочу осесть в Сан-Тропе и купить себе белоснежную яхту. Мечта моего детства.

Иногда он был просто смышленым ребенком, несмотря на потрясающий интеллект и нашу с ним разницу в возрасте в год.

— Нотариус ясно сказал, что дарственная исключена.

— Но ведь он не говорил о вето продажи для меня, правда? Этого нет в документах. К черту оценочную стоимость, с тобой сойдемся в цене, если близкие…

— Илья, мне запрещено заключать сделку купли-продажи относительно клуба! Любую! — я отпила глоток из чашки с горячим шоколадом. — Я не вполне понимаю смысл этого пункта завещания, но сейчас не в том состоянии, чтобы выявить логическую цепочку. Сумма, как ты понимаешь, не проблема ни для кого из нас.

Илья вынул из папки документы и, отыскав взглядом определенную строчку, показал мне.

— Оценочная стоимость клуба.

— Сильно, — в нотариальной конторе я не обратила внимание на эти цифры. — Штейр при всем своем желании не поднимет подобную сумму. Минимизировать если и сможем по смете и спецификации, она все равно останется для него неподъемной.

— Может, есть кто-то еще, кто выкупит мою долю?

— А смысл? Воля Александра — продолжать семейную традицию. Штейру он доверял, как себе. Даже если мы сможем отстоять право купли-продажи в суде, какое право у нас продавать твою долю постороннему человеку?

— Это все равно неправильно. Даже нелогично. — Илья почесал переносицу. Впервые я видела его настолько растерянным, впрочем, меня и саму придавило оглашение завещания.

— Слушай, я понимаю что мы все сейчас в легком шоке… Но есть воля твоего отца, плюс это не трастовая компания, где я зависла бы на первом этапе ознакомления. Думай, размышляй, приходи в себя, и раскачаем этот клуб совместными усилиями! Как партнер ты мне очень даже нравишься. Ну?

— Да я не знаю, Юль. — Он ощутимо закрылся, только я не собиралась сдаваться или погружаться в более стрессовый омут после всех событий этого утра. — Это совсем не мое!

— В клубе нужен непредвзятый совладелец. К тому же такой инициативный и осведомленный!

— Я подумаю, но вместе с тем постараюсь найти обходные пути. Этот клуб важнее для тебя! — пообещал Илья, и я уловила грань, перед которой стоило прекратить этот разговор.

Мы допили кофе и еще немного поговорили о его жизни в Европе. Может, мой пасынок и хвастался своими победами, но слушать об этом было несколько забавно. Беседа протекала легко. Мы оба вцепились в нее как в возможность на время забыть боль потери самого лучшего супруга и отца.

В тот вечер мы к этому разговору не вернулись. А на следующее утро мама и Виктор привезли Еву.

Знала ли я тогда, к чему приведет столь поверхностное отношение к ситуации в целом! Нет, я была настолько придавлена потрясением, что прощальное письмо Алекса вскрыла только спустя сутки. Мое внимание было полностью отдано дочери. Надо было действовать сразу, решительно, напрямую, не дав Илье опомниться — отвезти его в клуб, ввести в курс дела, убедить в том, что мне без него не справиться, сыграть на мужском эго, подчеркивая постулат последней воли его отца! Почему я этого не сделала? Почему позволила ему уехать якобы решать этот вопрос с адвокатом, устранившись на время от ситуации? Моя интуиция спала крепким сном и еще не знала, к чему вскоре приведет подобное малодушие…

Глава 3

Я смотрю на кофейно-бежевый гранит надгробия на могиле своего покойного супруга. Сегодня сквозь серые низкие тучи прорвались солнечные лучи, они даже слегка согревают, а от порывов ветра по земле бегут причудливые тени обрывистых облаков. Большая охапка из тридцати белоснежных роз на холодном камне практически уничтожила гнетущее впечатление, а может, я уже выплакала сегодняшний лимит своих слез, обнимая крест с его фотографией. На ней он улыбается. Это единственная фотография, где он такой, какой был открыт только мне одной.

Валерия не позволила хоронить его в Берне — там лишь справили панихиду. Тогда я даже не поняла, что именно она сделала для меня, но сейчас была благодарна по гроб жизни.

— Возьми, — Лера протягивает мне серебряную флягу, и я делаю глоток коньяка. Объятия с надгробием не прошли даром, продрогла насквозь. Я перевожу взгляд на ее невозмутимое, спокойное лицо. Мне не хочется молчать. Все, о чем я молчала, трансформируется в слова под изменчивым небом наступающей ранней весны.

— Однажды один человек назвал меня «черной вдовой». Так и есть. Те, кого я имела неосторожность полюбить без оглядки, сгорают подле меня. И ничего уже не исправить.

— Юля, это нормально. Ты все еще не до конца с этим смирилась, но твой комплекс вины лишен оснований. Ты вскоре сама в этом убедишься.

Кровавая пелена заслоняет от света мои глаза вместе с подступающими рыданиями. Распадающиеся на микроны эмоции царапают душу изнутри. Я сжимаю ладонь Валерии — наверняка до боли, не замечая прострела в собственном запястье. Она зря меня успокаивает, потому что не понимает, насколько это серьезно и правдиво.

— Пойдем! — тяну ее за руку к аллее, бросив тоскливый взгляд на белоснежные розы. — Ты должна сама убедиться.

— Юля, куда ты меня тащишь? Ты не в себе! Давай, пару глубоких вдохов… — я ее практически не слышу, продолжая тянуть за собой, жмурясь от солнечных просветов. В столь раннее утро здесь нет никого, кроме нас. Стук каблуков по брусчатке разносится эхом, я практически забыла, в каком направлении двигаться, но ноги сами ведут меня.

— Смотри! — слезы застят мои глаза, когда я практически вталкиваю Валери в периметр ограждения могилы. — Знаешь эту историю? Уверена, знаешь! Это всего лишь первый номер в отсчете моих потерь! Первопроходец, вашу мать!..

— Юля, — Лера осторожно освобождает свою руку, становится напротив, загораживая обзор, положив ладони на мои напряженные дрожащие плечи. — Юля, уйдем отсюда. Ты очень устала.

— Не хочешь смотреть, значит! Понимаешь, что я права!

— Юля, — в ее голосе мелькают обеспокоенные нотки. — Юля, здесь нет никого.

— Знаешь, сколько раз я себе это повторяла? Как я хотела, чтобы он остался в живых, ломая себя день за днем и понимая, что это невозможно! Я теряю всех! Это мой гребаный рок, фатум. Родовое проклятие… — до меня не сразу доходят ее слова. Я поднимаю глаза, встретившись с внимательным омутом голубых озер, по которым бежит рябь обеспокоенности. — Нет? Что ты…

Она просто отходит в сторону, предупреждающе сжимая мое запястье. Я сглатываю противный комок в саднящем горле, перед тем как посмотреть в лицо еще одной своей потере, поднимаю глаза, готовая вздрогнуть от новой атаки недопустимых воспоминаний. Кажется, уже жалею, что пришла сюда, — хотя это вовсе не я в тот момент тянула Лерку за руку и шла, не замечая пройденных шагов, словно на призрачный свет. Выходит, ради этого?