Евсения Медведева – Одержимость. Любовь Зверя (страница 18)

Разглядываю его, как картину в галерее, пытаясь запомнить каждую черту, сама не понимая, для чего. Его голос превратился в настырную мелодию, что уже никогда не забыть. И правда, рояль… Красивый, пронзительный, за душу трогающий.

Я всё ждала, когда он вскипит? Когда ему надоест слышать мой отказ? Когда взорвётся яростью, ненавистью? Почему в его глазах нет отвращения, жалости? Почему в них столько понимания, сочувствия и готовности и дальше слушать яд моей обиды?

Почему он может пойти домой? Почему спит на хорошем матрасе? Почему ест вкусную еду?

А я? А я вынуждена подшивать юбку, чтобы она не соскальзывала с моей задницы? Почему я вынуждена радоваться его подачкам? Каждый раз надевая дорогое, но простое бельё или шикарные тёплые колготы со срезанным шильдиком бренда, я ощущаю себя купленной?

А быть может, нет во мне этой силы, которой так кичилась и перед Светкой, и перед Рустамом?

Быть может, Лариса права? И такие, как я, не приспособлены к обычной жизни?

И стало так обидно, что на последней с ним встрече я взорвалась.

— Ты сгниешь в тюрьме, — цедил он, даже не стараясь смягчить боль. Полосовал словами, что были острее лезвия. В глазах сверкали одержимость, идея, потребность. Он всеми силами пытался заполучить меня, из кожи вон лез, не гнушаясь самыми жалкими и подлыми методами. И это пугало. Он без тормозов, без стоп-крана, за который можно дёрнуть и остановить эту долбанную карусель! Он будто бессмертный… Безжалостный.

— Я всё равно не буду твоей, Пётр. Не буду… — по щекам катились слёзы. Мне уже не было страшно. Холодное, мрачное здание вдруг стало родным, понятным. Меня не пугали ни камера, запах которой въелся во все рецепторы, ни сокамерницы, чьи голоса стали роднее ветра. Меня страшил только он…

Глаза Петра были черными, как ночь. Въедливыми, острыми, почти стеклянными. Глубоко посаженные, придающие взгляду резкость и звериную опасность. Кажется, он видит меня насквозь. Может распознать фальшь, ложь, игру. Он знал, что я вру…

— Арина, тебе достаточно сказать одно слово, и всё это закончится, — мужчина чуть наклонился и потянул носом. Упивался вонью, затхлостью. Наслаждался. Понимал, что в его руках моя жизнь, как крошечная мушка, и ему достаточно сжать ладонь, чтобы превратить меня в мокрое пятно. — Ты, наверное, думаешь, что это шутки? Нет. Эта тюрьма станет твоим домом на долгие десять лет. А я предлагаю тебе выход.

— Ты предлагаешь сменить один ад на другой. Так чем тюремный ад хуже твоего? Чем? Ты хочешь, чтобы я превратилась в игрушку? Чтобы стала твоей забавой? А я? Каково будет мне ложиться в постель с нелюбимым? С человеком, которого я ненавижу всей душой!

Не знаю, что именно так оцарапало его, то ли «нелюбимый», то ли «ненавижу». Но Ястреб дёрнулся, как от пощечины. Встал, навис надо мной хищником. Видела, что он сдерживается. Чего-чего, а терпения в этом стальном человеке предостаточно.

— Ты сдашься. Я тебе это обещаю…

Это были последние слова. Я была уверена, что он больше не вернётся! Исчезнет, пропадёт, оставляя меня в пропасти жалости к самой себе. Но вот опять я вынуждена идти за конвоиршей, криво усмехающейся моим слезам.

А чего я плачу?

Что он пришел? Что не бросил?

Чёрт, раздвоение личности какое-то!

— А кто ты такая, Куликова? — шепнула начальница отряда, сворачивая с привычной мне тропинки. — Дочь политика? Почему столько шума вокруг? Скажи своему рыцарю, чтобы уже забрал тебя отсюда, а то мне надоело просыпаться с секирой над головой и мыслями: «Не прикокнули ли Куликову этой ночью?».

— Я — осужденная Куликова Арина Дамировна, статья 228, срок девять лет и восемь месяцев…

— Не трудись, твой срок весь штаб как мантру повторяет, — женщина вновь свернула в сторону невысокого барака за забором, где мне ещё не приходилось бывать. — Мало того, что каждый день ходишь в штаб, как по расписанию, так ещё и на длительное свидание разрешение получила. Ты ещё и месяца тут не просидела, Куликова!

Я молчала, потому что не понимала, о чём она говорит. Просто покорно следовала за начальницей отряда, не решаясь задать вопрос. В груди поселилось предчувствие беды…

Сердце завибрировало в ритме ужаса. Ладони вспотели, покрываясь испариной.

Куда меня ведут?

—Я не хочу, — прошептала, замедляя шаг. — Отведите меня обратно!

— Заткнись и иди! — начальница перехватила меня за локоть и буквально втолкнула в здание. Я оказалась в длинном коридоре. Металлическая дверь скрипнула, впуская меня в небольшой и уже привычный тамбур досмотра. Начальница отряда быстро расписалась в каком-то журнале, кивнула мне на прощание и вышла.

— Оружие, режущие, колющие… — завели нудную тему безопасники, осматривая меня, но как-то лениво, явно для проформы. Никто не ощупал задницу, не прошёлся по внутренней стороне бёдер. Скорее в воздухе руками помахали, и вновь скрипнула дверь. — Заходи, Куликова.

В конце коридора моргала желтая лампочка. Запах здесь был странный, наполненный новыми нотками и приправленный отдаленными воспоминаниями о домашней еде. С двух сторон тянулись одинаково облезлые двери, сотни раз перекрашенные из желтого в зелёный и обратно. Прислушивалась, но вокруг была тишина. Лишь тяжелые шаги конвоира по протёртому линолеуму.

Коридор сужался, дверей больше не было, казалось, это тупик, но вдруг вооруженный охранник свернул, останавливаясь у довольно светлой и современной двери без опознавательных знаков. Он дважды стукнул в полотно, а после дернул хромированную ручку. В небольшую щель на меня повеяло ароматом свежесваренного кофе.

— Ястреб…

Глава 18

Я была мухой, раздавленной хлопком мухобойки. Не шевелилась. Не дышала. Смотрела в глаза мужчине, что так вальяжно восседал на стуле у небольшого зарешёченного окна.

Пётр придирчиво осмотрел меня с ног до головы, в недовольстве поджал губы и вновь сделал глоток ароматного кофе. Я даже на расстоянии ощущала приятную горечь, терпкость, кислинку. Во рту стала скапливаться слюна, и чтобы не признавать своего поражения, я отвернулась, осматриваясь вокруг.

Комната была довольно просторная, слева – небольшой кухонный уголок, высокий холодильник, на стене телевизор, под ним – DVD-плеер, которых уже лет сто никто в глаза не видел, а у дальней стены – на удивление новый диван.

Я вздрогнула, снова и снова осматривая обстановку. Только бы не смотреть на диван, застеленный лоснящимся сатиновым бельём. Пальцы вспыхнули от воспоминаний нежности ткани и аромата свежести порошка.

Я словно была лишней в этой комнате. Чужой.

Стало стыдно. Я даже сделала шаг назад, пытаясь нащупать дверную ручку.

Ну, не убьют же они меня?

Не заставят ночевать с ним на одном диване?

А если он меня изнасилует? Разложит прямо здесь и сделает то, чего добивался? Если это и есть его цель? Коварная, подлая и абсолютно грязная намерениями?

— Я бы на твоём месте этого не делал, — Ястреб вдруг опустил голову, возвращаясь взглядом к монитору компьютера. Он снова сделал глоток и махнул рукой в сторону большого картонного пакета, бренд на котором я прекрасно знала. — Это одежда, там ванна. Когда переборешь истерику и желание придушить, дай знать.

— Чтобы что? — усмехнулась, стискивая зубы, дабы, и правда, не взорваться истерикой. — Чтобы ты меня трахнул, чистенькую, на новой постельке? Да? Вот скажи, Пётр, тогда ты от меня отстанешь? Тогда ты прекратишь изводить меня своими визитами? Неужели тебе нравится доставать меня? Думаешь, так просто смотреть на тебя? Думаешь, мне приятны воспоминания прошлой жизни? НЕТ! Я — зечка. А ты вали отсюда…

— Всё? — он растер руками лицо и откинулся на спинку кресла.

Только сейчас заметила, что он странный… Нет этого душащего строгостью костюма, да и волосы его были взлохмачены, чуть влажные после душа. Одет Пётр был в простую черную футболку и джинсы.

Думала, что он даже спит в своих брендовых доспехах, боясь перевернуться, чтобы не помять регалии успешного человека. И вновь в глазах отвращение искала. Но не было его там.

Пустота. Холод. И спокойствие.

— Ты можешь идти в душ, можешь не идти. Можешь есть еду, можешь не есть. Ты можешь выспаться на нормальном диване, а можешь и дальше трое суток стоять в дверях, чтобы всему миру доказать несгибаемость своих взглядов, — Ястреб встал, чуть приоткрыл крохотное зарешеченное окно и закурил. — Чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты никогда не встречался на моём пути.

— Ты такая упёртая, Арина. Стоишь, доказываешь, что я – зверь, что бездушен, аморален. Но вот аргументов у тебя нет, правда? Ты готова обвинить меня за честность, за то, что говорю в глаза то, о чем думаю, — он вздохнул и рассмеялся. — А ещё ты категорически отказываешься признавать, что если не я, то был бы другой.

— Ещё скажи, что я должна быть тебе благодарна!

— Мне не нужны благодарности. Просто сходи в душ, надень то, к чему привыкла, и поспи. Я тебя не трону…

Не знаю, о чём я думала. Не знаю!

Скинула ботинки, взяла пакет и рванула в дальнюю комнату. На двери не оказалось ни замка, ни цепочки. Я даже захныкала, понимая, что в ловушке.

Он сейчас войдёт! Он ворвётся и снова разрушит мой мир!

Ванная из себя представляла небольшой закуток, полностью выложенный кафелем, лейку, торчащую прямо из стены, два вентиля и деревянную скамейку.

Не люкс, конечно, но намного лучше, чем то, где приходилось мыться до этого.