Евсения Медведева – Одержимость. Любовь Зверя (страница 15)
И снова слова Ястреба нашли обитель в моей голове.
В том, что произошло, не было его вины. Не он подкинул мне наркотики, не он свалил всю вину на подругу, которую так рьяно жалел и оберегал. Не он смотрел на меня с немой и робкой любовью, стыдливо отводя взгляд, когда мы сталкивались в узком коридоре между комнатами его квартиры. Не он…
Так кто же здесь Зверь? Кто?
Это я… Я своими руками разрушила жизни. Из-за меня погиб отец…
Глава 15
Счастливые часов не наблюдают.
Поверьте, раздавленные и униженные их не наблюдают тоже.
Ты просто совершаешь механические движения: дышишь, ходишь, смотришь…
Нет, это не жизнь, это какое-то существование. Совершенно простейшее, на уровне бактерии, бесплатно поглощающей кислород этой планеты.
— Куликова! — зашипела черноглазая татарочка Гуля, дёргая меня за рукав. — Вставай, пока опять шмон не устроили.
Я до сих пор не могла привыкнуть к кислому запаху пота, хлорки и сладости масляных духов, которыми обливались обитатели этого барака. Но здесь было лучше, чем в СИЗО, в котором я торчала почти месяц, ожидая суда.
Мой адвокат-двоечник, недавний выпускник юракадемии, был хмур, неразговорчив, и даже не давал надежду на освобождение под залог. Он не сделал ровным счетом ничего, чтобы помочь, чего не сказать о том полицейском с места задержания.
Чистяков несколько раз приходил на разговор, просил дать факты, сдать барыгу, у которого мы отоваривались с Рустамом. Но ведь я ничего не знала! Ни разу в жизни и в руках не держала этой гадости, поэтому просто повторяла, что это не моё. А на последней нашей встрече он просто принёс мне пакет со средствами личной гигиены, кульком карамелек и шоколадом.
Помню его взгляд на оглашении приговора. Потухший, грустный и такой раздавленный, будто это его размотал каток судопроизводства, а не меня. Многие смотрели в мою сторону с сочувствием, но сделать ничего не могли. Особо крупная партия была найдена в моей сумке, и я сама это подтвердила. Судья был непреклонен, сух. Отказал в условном, принял запрошенный прокурором срок, отказавшись брать во внимание мою кристально-чистую биографию и характеристику из университета.
Следователи не раз вызывали на допрос Рустама, но тот категорически отказывался, сваливал всё на меня. Дядьки, что вели дело, долго тянули и пытались надавить на Русика, но всему приходит конец.
Меня жалели. И я даже стала к этому привыкать. Это больше не царапало душу, не полосовало самооценку. Я просто принимала подачки: пара домашних пирожков, полотенце, несколько футболок. Казалось, что всё СИЗО скорбит по глупой девчонке, доверившейся в очередной раз. Но я слишком поздно поняла, что это машина… И она уже была запущена перемолоть меня жерновами исправительного наказания.
Суд вообще был театральным действом. Молниеносным промороликом, на кону которого был живой человек. Прямо там на запястьях защёлкнулись браслеты, прямо там, на выходе из зала суда, я в последний раз увидела Рустама.
Он был шальной, возбуждённый. Красные глаза, поджатые губы, он снова что-то шептал, а когда конвой потянул меня к служебному выходу, где уже ожидал автозак, догнал и стал бормотать бессвязные вещи:
Гуля вновь толкнула меня, пытаясь разбудить. Вот только не спала я. Каждую ночь тонула в жалости к самой себе и воспоминаниях той жизни, что когда-то была моей.
Поднялась, прогоняя про себя скороговорку, которую нужно было выучить лучше, чем молитву. Фамилия, статья, дата вынесения приговора, дата освобождения — это всё, что интересовало надзирателей.
Слух разрывал гимн, под который нужно было встать, и в длинном бараке вспыхнул противный желтый свет. Здесь не нужны были часы, за тебя решают, во сколько тебе проснуться, сходить в туалет, позавтракать. Ты лишена желаний: нет чувства голода, нет инстинктов заглянуть в холодильник, сходить в душ.
Мы уже вторую неделю находились на изоляции. Хм… Бережет руководство осужденных, беспокоится об их здоровье, вдруг мы заразные? Или наоборот? Они дают нам шанс привыкнуть к режиму? Дрессируют, наблюдают, оценивают.
Стояла в ровной шеренге сонных и заплаканных лиц. Здесь царили трагедия, безысходность, горе. Не было смысла рыдать, жаловаться на судьбу, на несправедливость, ведь мы все были равны. Вот уже здесь – так точно. Единое расписание, единый перечень разрешенных вещей, одно меню. Мы все были в одном адовом котле, пламя под которым разгоралось все сильнее и сильнее.
Перекличка, пересчет, очередь к раковине, чтобы умыться ледяной водой — режим.
Быстрый завтрак перловой кашей, от которой тошнит, и снова пустота.
Провал во времени.
Бестолковые разговоры, знакомства, бесконечные беседы с надзирателями, с психологами. Нам объясняли, что мы стали частью системы, попали в ад режимного предприятия. Нас тренировали отзываться на имя, учили общаться, объясняли порядок проживания. Здесь царил закон. Четкие правила, нерушимые понятия, отойдя от которых, ты тут же отправишься в ШИЗО.
Мне было некому помочь. Я не ждала свидания, не ждала чуда. Наслаждалась свободой, к которой пришла сама. В отличие от СИЗО, где на прогулку выделялся всего час, здесь я могла видеть небо. Оно уже было светлое, чистое, несущее в себе ароматы весны, что окончательно случилась в этом гребаном мире несправедливости.
Последние несколько месяцев оказались фильмом на быстрой перемотке, плёнку постоянно зажевывало, кадры растягивались, уродовались. Казалось, это всё происходит не со мной. В носу стоял запах родной комнаты, ароматы парфюма с туалетного столика, лаванда из гардеробной, но всё это быстро проходило с пробуждением.
— Куликова! Куликова… Куликова…
Моё имя эхом прошлось по плацу после переклички. Я вздрогнула и застыла.
— К психологу! — рявкнула полная надзирательница и громыхнула огромной связкой ключей.
— Иди, Арина, иди, — Гуля подтолкнула меня в спину. — Сегодня распределение по отрядам, не упрямься там, а то засунут в самый ужасный.
И я пошла. Остановилась в метре и залпом выдала то, что от меня ждали:
— Осужденная Куликова, статья 228…
— Пойдем, — женщина так внимательно осмотрела меня с головы до ног, усмехнулась и посмотрела в сторону забора, за которым выстроились начальники отрядов. — Тебя в штабе ждут.
— Меня? Зачем? Мне сказали, психолог.
— Потому что самая молоденькая, наверное, — она хрипло рассмеялась и резко обернулась. — А правда, чего это начальник службы безопасности тобой заинтересовался? Барыга обыкновенная, или я чего-то не знаю? Иерархия нашей системы сложная, Куликова. Помни, что вы сюда не в детский лагерь приехали, сопли и слюни подтирать никто не станет. А если я узнаю, что ты стучишь, то жизнь твоя в ад превратится. Мы поняли друг друга, Куликова?
— Да, — я кивнула и опустила голову. Ответила машинально, хотя способность мыслить уже была мне просто недоступна. Шла по тропинке, вдыхая запах зелёной травы, влажной после дождя почвы. Всё же Весна…
Мы вошли в административное здание. Меня закрыли в небольшом тамбуре, где здоровенные лбы обыскали. Ощущала огромные мужские лапы, так нагло ощупывающие моё тело, пошлые щипки за задницу. Я даже к этому стала привыкать. Расслабилась, понимая, что не могу на это повлиять… Но вдруг тишину помещения разрушил звонкий свист. Охрана шарахнулась, сбиваясь к металлическим дверям КПП, а «надзорка», которая привела меня сюда, подтянулась.
— Юрий Николаевич! — женщина окаменела, набрала полную грудь воздуха и стала рапортовать: — Осуждённая Куликова доставлена…
— Свободна, Левина, — щупленький сухонький мужчина осмотрел меня, потом стрельнул взглядом на охрану, цыкнул, и их ветром сдуло. И как только мы остались одни, за его спиной послышались шаги. Тяжелые, гулкие, отражающиеся от стен, они ударяли меня прямо в грудь, сердце начинало заходиться. А я уже знала их, чувствовала…
— Привет, — Ястреб облокотился о дверной косяк, складывая руки на груди.
Лицо его пылало от гнева, он смотрел сквозь меня, провожая чуть ли не убегающую охрану. Желваки гуляли, лоб покрылся глубокими морщинами от напряжения, а губы в стальные нити превратились.
Он был в бешенстве! Это считывалось даже с расстояния трёх метров. Но взгляд был ровный, без примеси чувств. Просто смотрел, потому что хотел. А мне стыдно было. Я сминала ткань мешковатой юбки на несколько размеров больше, чем следовало, поправляла синий платок и грубый пиджак с нашивкой с именем и фамилией.
И сразу первая встреча вспомнилась. На мне было шикарное платье цвета первой изморози, так красиво переливающееся в свечных бликах. Вот только сейчас он был всё так же красив, а я стояла в казенных истоптанных ботинках и форме, что на четыре размера больше, чем было нужно.
Пыталась увидеть отвращение, брезгливость, всматривалась, искала зацепку, чтобы ухватиться и вытащить всю ненависть наружу. Стоит тут – такой красивый, холеный, душит ароматом горелого кофе и сладостью ванили. Вдыхала, сама того не понимая, пыталась заместить все запахи, к которым стала уже привыкать, чем-то привычным, знакомым.