Евгения Юрова – Ночные (страница 10)

«Работа должна быть хлебной».

«Не молодая уже, часики тикают, пока остепениться».

«Плохой, но мой».

«Лучше синица в рукаве, чем журавль в небе».

«Выше головы не прыгнешь».

«Не жили хорошо, нечего и начинать».

– И часто действует?

– Часто, их принимают за очень мудрые мысли.

– И тебе это тоже кажется мудрым?

– Конечно. Меня, кстати, скоро повысят до маркетингового директора.

– Ясно. Глубоко же вам тут в мозги лезут. Тогда у меня к тебе есть одно предложение, вернее, беспрекословное требование.

Она железной хваткой вцепилась в плечи однокашника, развернула его к себе, заставив выронить бумаги, и, зло уставившись прямо в глаза, шепотом продолжила:

– Сейчас ты сравнишь про себя, от чего больше счастья – от мечты, даже с виду нереальной, или от безмозглого ползания в собственных слезах. Потом ты вспомнишь своих друзей с факультета физо- и зоонюктологии. Вспомнишь маленькую уютную комнату, напоминающую средневековую, где вы всей компанией так раздражительно ржете до самого полудня, и странную историю с призраком Гофмана. Вспомнишь, с какой тщательностью ты готовишься к занятиям по специальности – в равной степени из любознательности и из уважения к нашему чудаковатому Бояну. Пересчитаешь, сколько редчайших древнеславянских ругательств узнал, когда решил подарить ему на день рождения шоколадные гусли, уж не знаю где добытые. А конце ты подумаешь, хочешь ли вернуться в университет. И если нет, останешься здесь. Навсегда.

Не ожидавший таких нападок Мишка буквально за минуту сменил несколько выражений лица:

Раздраженная растерянность.

Легкое сомнение.

Неловкая улыбка.

Наконец, панический ужас.

– П-пойдем. Пойдем быстрее. Хотя стой, скажи:ещё есть выход? Какой это цикл? Сколько я здесь нахожусь?!

– Судя по этим безвкусным пластиковым часам, скоро будет двое суток. Я искала тебя около восьми часов. Но я ещё видела двери.

– Чего ждем тогда?!

Решить проблему – хорошо, но решить её вовремя – лучше. Проплутав по коридорным лабиринтам целую вечность, неисправимый оптимист Михаил начал подозревать, что, похоже, в мире нет ничего неисправимого. Хладнокровная Серая так и шагала вперед, но дверей из офисного кошмара больше не попадалось.

– Ни одного выхода. Пиши пропало. Ещё и тебя подставил. Ты, случайно, не знакома с каким-нибудь особенным видом сновидческого сэппуку для восстановления чести?

Не дав подруге отреагировать, он схватил её за рукав и принялся трясти, жалобно причитая:

– Это я во всём виноват, я знаю, я виноват, я! Вы это, вы всё что угодно со мной делайте потом. Накачайте этими микстурами для кошмаров, четырьмя разом, чтобы я помер от страха. Отдайте на корм вóронам мадам Мумут. Только сперва вытащи меня, а. Пожалуйста! Ну хоть как-нибудь! Я не хочу тут превращаться в унылого брюзгу, портящего чужие жизни! Пожалуйста, ну, можно же хоть как-то!

– Миша, значит так. Прекрати паниковать: мысль одна есть. Сосредоточься. Расскажи, как ты к нам попал, как ты пришел в университет. Вне его стен вспомниться должно лучше. Тебя что-то должно было на это сподвигнуть, верно?

– А меня обратно не того?

– Всё лучше, чем здесь.

– Согласен. Сейчас.

Михаил на секунду закрыл глаза руками, а потом уставился в угол очередного ободранного коридора, словно надеясь увидеть там прошлую жизнь.

– Для начала, мне было сорок лет, и был я наполовину облысевшим блондином туберкулезной внешности.

Серая не смогла не осмотреть с головы до ног молодого человека, производящего впечатление типичного балбеса-студента или даже старшеклассника с лисьими чертами.

– Смешно сказать, я всегда хотел стать филологом или историком, желательно, со специализацией на античности. Первым, что прочитал в детстве, была «Одиссея» гекзаметром. В восемнадцать почти поступил, не помню уже, на филфак или истфак; совсем немного не дотянул. Учился я прям хорошо, стыдиться нечего, но был большой конкурс: все стремились попасть к важному профессору, что ежеминутно грозился отойти от дел. Конечно, я расстроился, но решил попробовать в следующем году, а пока поработать репетитором для детей. И тогда начались проблемы в семье. Вот уже четыре года как наметившиеся упреки и скандалы переросли в настоящие разборки – с драками, швырянием посуды, резней битыми бутылками и прочей поломкой имущества и плоти. Идиотизм, конечно, если сейчас подумать: здоровый лоб был, развернулся бы и ушел куда-нибудь, – усмехнулся парень.

– Ничего, в восемнадцать лет никто особо думать не умеет. Дальше давай.

– Отец на всё плюнул и однажды ночью просто исчез – понятия не имею, куда. Потом я видел его только на похоронах: их общий с мамой одноклассник рассказал про какую-то криминальную компанию. Мать сначала сдружилась с бутылкой, никого не слушала, меня посылала, но когда пригрозили уволить – а она преподавала в школе математику – кое-как выкарабкалась. Сама она не справлялась с работой, так что « в черную» устроила и меня. Сейчас это не получилось бы, но в девяностые и не такое вытворяли, к тому же – я не сказал – жили мы не в крупном городе, а в Ревде.

– Где?

– Ревда – городок такой в Мурманской области. Очень, кстати, хороший, но забытый. Там ещё Бажанов родился, классный дядька был, почитай его. Ну вот. Одновременно учиться и полноценно работать я бы просто не успел: всё-таки спать и есть когда-то надо, а ещё желательно мыться и хотя бы раз в неделю высовывать нос в парк. Мать же, не преувеличивая, выходила из себя, когда я просто поворачивался к окну, а не проверял чьи-то тетради. Так протянули до моих двадцати шести, когда мама где-то откопала ухажера с мутной репутацией. Не знаю, что ему от неё понадобилось: из-за наплевательского к себе отношения и постоянной усталости привлекательность у неё была сомнительная. Зато, чтобы отделаться от меня, он взялся оплатить ВУЗ в Мурманске, где, для сравнения, население раз в сорок больше ревденского. Об интересах моих никто не спрашивал: мама искренне считала всех гуманитариев «мелкопакостной интеллигенцией» – даже сейчас помню её тон! – и велела поступать на физмат. А я, как собачка, послушался, лишь бы отделаться – не столько от городка, он мне скорее нравился – сколько от тяжелого общества депрессивной и равнодушной мамаши в комнатушке коммуналки. Видок у меня был ожидаемо зачуханный, на свой возраст не тянул, вот и вопросов никто не задавал, а я держался в стороне ото всех компаний: стеснялся. Получив бакалавра, сразу же, по привычке, устроился в школу. С местом не повезло: взаимоотношения преподавательского состава, администрации, родителей и детей, как вектор не проведи, резюмировалась фразой «как же я вас всех ненавижу». Там даже не ругались: никому ни до кого не было дела. Но я тихо себе работал ещё девять лет. Поэтому я так быстро и поверил в это… В ТУТ, понимаешь?

Серая кивнула.

– А дальше?

– Рассказываю. У подобных будней есть единственное преимущество: все мечты и фантазии стараешься вложить во сны, даже если прежде не слишком в них преуспевал. Вот и я тоже воображал себя студентом то одного маститого заведения, то второго, всеобщим другом, первым парнем на факультете – и в учебе, и в романтических делах. Получалось так себе. Сейчас я бы назвал эти сны банальным самовнушением на границе первого уровня и засыпания. Зато однажды получилось ого-го как. Это был чудесный сон, его и описать сложно. Представь поляну, залитую утренним светом, только из водопадов.

– Поляну с водопадом?

– Нет, ИЗ. Вся местность состояла из раноуровневых потоков воды, причём разных оттенков. Ходить можно было по узким мосткам, окружённых нежными, красивыми кувшинками. Над головой летали какие-то небольшие милые тварюшки, ближе всего к миниатюрным крылатым слоникам. А потом я очутился в лодке с девушкой, рыженькой, с веснушками, очень милой. Не думай ничего такого, никакого разврата, мы просто беседовали о том о сем: про литературу, кино, философию… Никогда я не видел такого умного, воспитанного и доброго человека. Я смотрел на неё как на чудо и видел так же явно, как сейчас этот дурацкий коридор. Я уже немного разбирался в этом деле и спросил, могу ли встретить её наяву. Она молча улыбнулась. Потом один из водопадов раскрылся, впуская лодку. Проснулся я в университете. Рыжим, наверно, стал в подражание.

Несмотря на общий печальный тон повествования, глаза у Михаила загорелись. Он как будто даже поцветнел на фоне окружающей офисной скуки.

– Разве это не повод вернуться?

– Всё остальное – тоже ещё какой повод! Но она… Но я её так и не встретил. Да даже лица её толком не помню, только общий образ и впечатление. Может, она, как и я, совсем иначе выглядит? А вдруг это всё просто самообман? Вдруг её не существует нигде?

– Такие хорошие сны – никогда не «просто самообман». Где-то есть эта твоя девушка, не в одном мире, так в другом. Но я могу болтать что угодно. Вопрос: ты сам в это веришь? Даже здесь?

– Верю.

Соседняя стена пошла трещинами и раздвинулась.

***

Когда на площади перед воротами что-то страшно загремело, а каменная кладка вместе с окружающим ночным воздухом пошли волнами, мы подумали было, что перечитали «Прорицание Вёльвы» и хором приснили на свои дурные головы внеочередной Рагнарёк. Пара особенно храбрых школяров, преодолев общий суеверный страх покидать стены университета, выбежали за ворота. Им посчастливилось стать первыми свидетелями необычайного даже по местным меркам зрелища: волнистая аномалия, крутившись совсем уж эшеровским манером, разошлась, как по шву, сверкнула не находимым в RAL цветом и с оглушительным хлопком выпустила человеческую фигуру.