Евгения Усачева – Тюленин. Одна жизнь из миллиона (страница 4)
Что ты молчишь? Э… Любил бы ты так нашего Фюрера!
– Островского… «Как закалялась сталь…»
Матерь Божья! Он заговорил!
Я вскакиваю от неожиданности и всматриваюсь в твоë изуродованное лицо: не почудилось ли мне?
***
По рассказам Почепцова, так ты – мастер на все руки. И читал запоем, и кружок авиамоделистов посещал, и сам радиоприëмники конструировал, и в оркестре играл. Оркестр – это серьëзно. Уважаю. Я сам всю жизнь играл на скрипке в Магдебургском симфоническом оркестре. А теперь видишь, как жизнь повернулась: служу в фельджандармерии23. А ты стал партизаном. Ну не чудно ли?
В доме ещё видел твои рисунки и вышивки (!) Для меня стало неожиданностью в сорок с лишним лет узнать, что, оказывается, мальчики тоже могут увлекаться вышивкой. Наверное, это всё твои сестры. Их у тебя восемь (!) Восемь! А у меня никогда не было ни братьев, ни сестëр.
Я узнал историю твоей семьи, и она поразила меня. Оказывается, ты почти в точности повторяешь судьбу своего единокровного брата-тëзки – Сергея Тюленина. Рассказал бы кто – не поверил, а тут такие чудеса прямо перед глазами творятся!
Узнал я, что первый муж твоей матери, Александры Васильевны, погиб в 1923 году, оставив семерых дочерей: Надежду, Феодосию, Марию, Дору, Наталью, Елену и Евдокию. Первенец Сергей умер в раннем детстве. А через год твоя мать сошлась с вдовцом Гавриилом Петровичем Тюлениным, у которого от первого брака осталось пятеро детей: Сергей, Пётр, Василий, Марфа и Люба.
Твой тёзка Сергей Тюленин был секретарём комсомольской ячейки на шахте «Мария» Юзовского рудника. Ты прямо продолжаешь его дело! В 1921 году его замучили деникинцы, а затем сбросили ещё живым в шахту. Эта жуткая смерть сына, а затем смерть Петра и Любы в Мариупольском интернате потрясли Гавриила Петровича. Он долго не мог оправиться от горя, и неизвестно, что бы с ним было, если б он не встретил Александру Васильевну. Она вернула ему любовь к жизни и помогла пережить утрату. Гавриил и Александра стали жить вместе, расписались. Тюленин забрал сына и дочь из детдома, а также записал всех детей второй жены на себя. Ну а 12 августа 1925 года в их семье родился совместный сын, которого назвали Сергеем в честь его покойных братьев.
И чего вам не сиделось там, на Орловщине? Нет… Надо было переехать сюда, на рудники. Хотя, зная тебя, я могу предположить, что, останься вы, ты бы и там связался с
Это, наверное, судьба – не будь вы с Третьякевичем, царство ему небесное, соседями по Шанхаю24, так и «Молодой гвардии» бы не было. Первыми, кто в неё вступил и составил боевой костяк организации, были твои друзья с Шанхая: Лукьянченко25, Дадышев26, Куликов27, Остапенко28. Я их почти всех перещёлкал! И их смерть на твоей совести! Не втянул бы их в свою бандитскую деятельность – сейчас бы ребята были живы. Вы! Вы вдвоём с Виктором всех погубили! И на Почепцова нечего всех собак вешать! Не было б «Молодой гвардии» – не было б и предательства!
Я всё ещё жду, когда твои глаза цвета грозового неба разразятся ливнями слёз. Я утру их. Я обещаю, что буду утирать тебе слёзы, моя любимая игрушка, я всё сделаю для тебя, только дай мне информацию! Понимаешь, на меня давит начальство! Я могу лишиться повышения! Многие в пятьдесят лет уже генералы, а я до си пор в полковниках хожу! А этот выскочка из Лейбштандарта29 – Пайпер30?! Он уже полковник в двадцать восемь! Ты можешь себе это представить? Чем он только зарабатывает себе звания? Ясно, что не головой. А я тружусь днём и ночью, но получаю только взбучки от генерала. А ему хорошо там, в Ворошиловграде, зад парить – это не из партизан душу вынимать без анестезии.
Я знаю, что ты обязательно будешь приходить ко мне после своей смерти. Как приходит Третьякевич. Вы – моя навязчивая идея. Может, кто-то скажет, что я люблю своих жертв извращённой любовью маньяка. Я себя считаю абсолютно нормальным человеком. Просто… У меня такая работа.
Ты никак не будешь выглядеть. Но я буду слышать твой голос в дыхании ветра за спиной. В шёпоте зелёных листьев. В стрёкоте сверчков на заре.
«Эмиль…» – тихо отзовётся безрадостное небо у меня над головой. «Эмиль…» – прошелестит дождь, чтобы больше никогда, даже спустя воплощения, я не забывал о том, кто я, и что сделал. Чтобы эта оглушающая правда была вечно со мной, была мной. Отныне я – ваша Память.
***
Как заказывал. На следующий допрос я прихожу с книгой, которую ты выбрал. Видел бы ты лица своих домочадцев, когда поздно вечером я завалился к ним домой, и вместо того, чтоб кого-нибудь арестовать, взял с полки эту книгу. Островский… «Как закалялась сталь…» Признаться, вкус у тебя хороший. Не будь эта книжка вызывающе пропагандистской, я бы её с удовольствием почитал.
Я снимаю новенький кожаный плащ, закатываю рукава, будто собираюсь тебя бить, но вместо этого сажусь за стол и открываю книгу. Начинаю читать, но спустя полстраницы ты издевательски хохочешь. Я так смешон? Видишь, на что ты вынудил меня пойти, чтобы вытянуть из тебя информацию? Видишь, Анфари, как мне приходится перед тобой унижаться? Но твой приступ веселья больно жалит меня. А этого я не прощаю. Я вскакиваю с места и бросаюсь на тебя с кулаками. А когда ты падаешь на пол, бью уже ногами, бью по чему попало: моя звериная ярость неутолима. Я терзаю твоё тело, хотя, со стороны может показаться, что там уже нечего терзать – ни одного живого места не осталось. Кожа содрана до крови практически везде, обе руки травмированы, рёбра сломаны, правое колено вывихнуто. Но не сломано, а это – моё упущение.
Бургардта нет – у него выходной. Он веселится со шлюхами в кабаре. На шум прибегает Кулешов – ещё один из лютых зверей Соликовского. Думает, что мне нужна помощь. Наивный! Думает, что ты мог напасть на меня (!) Я велю ему выйти вон. Сегодня ты только мой, партизан-разбойник.
***
Ты весь в своего деда! Отец твоей матери – Василий Афанасьевич Галкин по юности мыкался в поисках заработка, пока не связался с большевиками. И пошёл по наклонной вместе с этими красными бандитами, как и ты. Он распространял по сёлам их нелегальную литературу, а во время революции 1905 года принимал активное участие в крестьянских волнениях. Отсидел год. Вышел и взялся за старое. Вновь начал выполнять задания большевиков, ещё и привлёк к этому делу свою дочь – твою мать! Мне интересно: если б я тебя отпустил вот прямо сейчас, ты бы тоже на следующий день собрал новый партизанский отряд? Ничему вас, коммуняк, жизнь не учит. Не учат ни чужие ошибки, ни свои. Теперь понятно, откуда в тебе эта дурная «красная» кровь. Оказывается, что и коммунизм, как зараза, передаётся от отца к сыну. Тогда и винить тебя не за что, Сергей.
5
Как умиротворённо поёт метель за окном. Это твоя последняя метель, Анфари. Как бы ни хотел я расставаться с тобой, но всё же придётся это сделать. Но ты можешь продлить себе жизнь.
Какой Туркенич, Господи? Неужели, ещё о чём-то можно думать, когда перед глазами эти обугленные лохмотья кожи? Кулешову нравится обжигать. Он и Третьякевича почти не бил, зато постоянно обжигал. Только на Тюленина, я опасаюсь, уже не хватит времени. Мы скоро эвакуируемся в тыл. С этой последней семёркой придётся расправиться как можно быстрее.
Я и сам люблю жечь. Я пресекаю новую попытку Кулешова, надеваю толстые войлочные перчатки и сам берусь за клещи. Они красные, как спираль кипятильника. Страшно представить, что они могут сделать с беззащитной человеческой плотью. Но передо мной такой материал!
На тебе я отыграюсь за всë! За всех моих ненавистных начальников, за женщин, которые отвергли, за друзей, которые не ценили. За своих склочных родственничков, для которых я всегда был «нитаким». За отца, который всë детство бил меня кулаками по голове. За мать, для которой я был пустым местом. Она постоянно сравнивала меня с другими и ставила их мне в пример. Всë детство, отрочество и юность я это выслушивал, даже когда свалил из отчего дома. Но я выслушивал это по телефону и в редкие визиты домой. Я так устал быть нелюбимым, Анфари! Так, главное, другие были в стократ хуже меня! Но воры, алкоголики, наркоманы, бездельники, я уверен, получали и то, больше любви, чем я. Я со своим сложившимся с глубокого детства синдромом отличника, боялся расстроить родителей даже какой-нибудь мелочью. К слову, для них не существовало мелочей. Я старался быть идеальным, и всë равно только казался таковым. Потом, правда, они изменили своë отношение ко мне, но я уже давно и бесповоротно охладел к ним. Мне не нужно было от них ничего. Я научился справляться сам и рассчитывать только на себя. Когда мне стукнуло тридцать, они пытались наладить контакт, а мне было уже по-барабану на их присутствие в моей жизни. Я отгораживался от них работой, службой и считал, что так будет лучше. Я запретил себе к кому-нибудь ещё привязываться в этом мире. Как говорится, если я решу снова сыграть в рулетку и к кому-нибудь привяжусь – пристрелите меня сразу.
И вот появился ты, Третьякевич, Земнухов31. Вы стали для меня своеобразной духовной семьëй.