Евгения Усачева – Тюленин. Одна жизнь из миллиона (страница 3)
Переводчик не требуется. Побледневший Бургардт тихо мямлит.
Вас, предателей, в России, как собак нерезанных. Велю Соликовскому приставить к Тюленину новую парочку. Мне, в общем-то, всë равно, кто будет его пытать.
Я не пойму: за окном оттепель, что ли? С крыши капает. На разбитой дороге у жандармерии голубеют лужи. Небо синее-синее, как глаза Виктора, которые я… Которые я выжег с досады от его молчания. Меня не мучает совесть. Но тошно на душе. Хотя, что я мог сделать? Они сами молчали. Сами виноваты. Если б говорили – и пальцем бы никого не тронул. Ещё бы и заплатил. Как Почепцову. Я совсем не жадный. Всегда делился последним с теми, кому было ещё хуже. В молодости мать называла меня бессеребренником. Прошли годы, но я остался так же щедр. Я щедр и на боль, и на поощрение. Надо бы наградить этого Бургардта. Он так стойко терпит мои вспышки гнева и внезапные перемены настроения. Я дам ему дополнительный выходной – пусть, бедняга, спустит последнее на выпивку и шлюх. Единственное в этом захолустье кабаре примет его с распростëртыми объятиями.
Но Тюленин… Тюленин, зараза, не даëт мне покоя ни днëм, ни ночью. Так же, как не давал покоя Виктор, мать его, Третьякевич! Может, и Анфари подвергнуть посмертной экзекуции? Скажу, что он тоже предатель – и кто возразит? И я совсем не мстительный. Просто и они, эти почти дети в застенках, – тоже моë идеологическое оружие. Я выжму из них всё, что только можно, а когда они станут уж совсем не нужны, похороню в угольной могиле. Мы отступаем. Шахты нам всë равно уже не достанутся. Так я устрою красноармейцам маленький сюрприз! Шурф пятой уже забит почти доверху. Но, ничего, там ещё уместится несколько трупов. Потеснятся. Мëртвые не в обиде. Мëртвым уже всё равно, а мне – нет.
Для двух партий молодогвардейцев шурф уже стал усыпальницей. Может, мне стоит оставить Тюленина в покое? Пока. И переключиться на других? Хотя, с этих, вообще, ничего не спросишь. А он сейчас – единственный человек в мире, который меня интересует. Я просто заболел им. И он – моя навязчивая идея. Нет, вы не подумайте: я – не садист. У меня и в мыслях нет специально причинять ему боль. Я её причиняю от необходимости: потому что он не идëт на контакт. А так бы я был милым и пушистым. Но Сергей сам раскинул иглы, как дикобраз, и жалит, жалит, жалит меня! А я, как уже говорил, не железный! Если он будет приходить ко мне после своей смерти – я это переживу, но если он останется в живых – тогда умру я. От своего бессилия. Тогда я возненавижу себя – если не расквитаюсь со всеми врагами Райха! Я сейчас – хозяин жизни. И не только своей. У меня всё получится! Надо только верить!
Знаете, если после смерти, в следующей жизни, я воплощусь в этом городе, я стану писателем. И опишу всё то, что в нëм происходило. И моë сердце навсегда останется здесь, куда бы ни забросила меня судьба.
***
Не равняйте меня с Дирлевангером! Он – нерукопожатный даже для эсэсовцев. А я, вообще-то, музыкант. И в жандармерию меня определили, потому что я оказался негоден к строевой службе. А этот – упырь известный, только пытки ему и подавай!
Ладно. Хватит рефлексии. Наверное, теперь стоит рассказать о «подвигах» Сергея?! А точнее, о его бандитских диверсиях против Райха. Как же он грязно наследил в моей судьбе! Испортил моë личное дело. И за это ему не будет спуску! Пусть вспоминает, засранец, как поджëг биржу труда, пока я мирно спал в своей постели. Пусть припомнит все свои злые делишки, которые он провернул за моей спиной, пока я ничего не подозревал. Может, совесть всë-таки взыграет в его душе?
А может, и пришло моë время покаяния? Но я не готов ещё. Прости меня, светлый мальчик… Я не хотел. Я не специально. Я просто делал свою работу. И сейчас… Делаю.
Его глаза – не угольки. Нет… Это серая ледяная ртуть, что отравляет меня день ото дня. Я не выдержу больше! Надо заканчивать с ним. Приказ о казни уже подписан. Чего я жду? Он больше ничего не скажет. Был бы слабее духом – уже давно бы сказал, а так, хоть кол на голове теши – всё бесполезно. Ну и молчи! Молчи, пока я буду выбивать душу из твоей сестры. А с меня не убудет: всë равно в аду, как на курорте париться! Мне теперь ничего не страшно: я ко всему готов!
Я же вас предупреждал, ребята, а вы, малолетки импульсивные, повелись на жидовскую пропаганду! Пеняйте теперь на себя! Я снимаю с себя ответственность!
Я из-за этих партизан почти не ел и не спал! Так нервничал, что на себя стал не похож. Начали выпадать волосы. А Третьякевич и его славная компания мучили меня даже будучи мëртвыми. Этот Дикий с горящими глазами преследовал в ночных кошмарах. Мне часто снилось, что это я нахожусь в застенках, а он – мой палач. Нет… Легко не отделаетесь! Не бывать такому! Райх силëн. Если Мы проиграем, то проиграете и вы. Тогда в этой войне не будет победителей.
За последний месяц моя жизнь превратилась в нескончаемый день сурка: каждый день я прихожу на службу и кого-то допрашиваю. А без побоев сделать это невозможно.
Мне самому осточертела такая жизнь, но выбраться из неё я не могу, как душа не может выбраться из колеса Сансары.
Я прихожу с утра пораньше, открываю ключом дверь своего кабинета. Так я и знал: пол не вымыт! На моëм рабочем столе царит хаос. Окровавленные плети громоздятся на бумагах и грязных чашках из-под недоразумения, что мы теперь называем «кофе». Во дворе полицаи затеяли играть в «футбол». Я снисходительно отношусь к таким забавам, но меня едва не стошнило, когда, проходя мимо, я увидел, че́м был их импровизированный мяч. В качестве него эти предатели использовали чью-то отрубленную голову! Я им задам! Я вызываю дневальных в свой кабинет и велю разогнать эту свору. У всего есть предел. Я для этой земли враг, но враг честный. Я не потерплю такого святотатства! А ты ещё такого плохого обо мне мнения, Серëжа!
Я желаю его умилостивить и приказываю отпустить мать и сестру – всë равно они ничего не скажут, ну а до виселицы они могут побыть и дома: никуда не денутся под круглосуточной охраной. Пусть насладятся последними деньками в своей жизни.
Что б Эрнст-Эмиль Ренатус был жадным? Это вы меня с кем-то путаете!
Твоя сестра перед освобождением окидывает меня взглядом волчицы. Она знает, что её брат не выйдет из гестапо живым. Ха! Она ещё не в курсе, что я уготовил ей! Этот праздник жизни и смерти закончится, когда я скажу, а пока, куклы, будете прыгать на верëвочках – веселье я вам обеспечу!
4
Каждый вечер я восстанавливаю в памяти Его историю. Начинаю по порядку и проваливаюсь в сон примерно на том моменте, когда
Сергей – самый младший в семье. И я так подозреваю, что самый любимый. Третьякевич тоже из многодетной семьи. Славяне и азиаты плодятся, как мухи, вытесняя нас, германцев. Арийцы вымирают, и я сомневаюсь, что эксперименты доктора Менгеле20 остановят этот процесс. Что бы там ни планировал Фюрер, а миллиарда к двухтысячному году нам никак не достичь. Вдобавок ко всему, сколько годного молодого мяса угробили на фронте?! Просто катастрофа для генофонда!
Не был бы Анфари таким упëртым, я бы его перевербовал. Перевербовал бы их всех, сделал бы из них арийцев, а пришлось похоронить в шурфе. Неарийцы даже не достойны могил: их сжигают, из них делают мыло, их скелеты выставляют в медицинских музеях, а меньше их почему-то не становится!
Ох, Сергей-Сергей, наслышан я, что ты был большим фанатом этого вашего Ильича. Все книги о нëм перечитал. И к чему тебя привело это увлечение?
Ты сидишь передо мной весь окровавленный и сломанный, как моя любимая игрушка, и с каждым днëм я хочу играть тобой всë сильнее. Я хочу узнать вкус твоих слëз. Заплачь при мне! Покажи свою слабость! Ведь где-то она всë-таки есть! Людей без слабостей не бывает. И я хочу добраться до твоей. Неужели, и эту тайну ты унесëшь с собой в могилу? Не прощу за это никогда!
А, может, это Борц? Может, мне всë-таки следует её отыскать? Хотя, нет… Если даже страдания матери не развязали тебе язык, то глупая юношеская влюблëнность вряд ли это сделает.
Я был у тебя дома. Мне очень понравилась твоя библиотека. Живëте вы бедно, но книги у вас добротные. Сразу видно: ты любишь читать. Хочешь, я тебе что-нибудь почитаю? Хочешь, буду приходить каждый вечер в камеру, и читать тебе что-нибудь из твоей библиотеки? Заказывай, что тебе принести? Мне в этом городе открыты все двери. Что угодно для тебя сделаю, в лепëшку расшибусь – только дай мне нужную информацию!
Чем тебя утешить, родной? Почитать речь Ленина на III съезде комсомола? Я пойду и на эту идеологическую жертву. Знал бы ты, с каким удовольствием я сжигал все вырезки из газет и журналов и портреты твоего обожаемого Владимира Ильича, которые ты так старательно собирал всю свою короткую жизнь! Прости, я не оставил ни одного! Но, зато, знаешь, я могу почитать тебе книгу о Чингисхане21 – подарок Гиммлера22. Недавно рейхсфюрер разослал подарочные экземпляры всем высшим офицерам.