Евгения Усачева – Тюленин. Одна жизнь из миллиона (страница 2)
Мельников вопросительно посмотрел на меня. Пёс! Будто я разрешал ему на меня смотреть. Я затянулся крепкой сигаретой:
– Gut13. Продолжай!
Фантазия полицаев была безграничной. О, я знал, какими они бывали несдержанными, мягко говоря…
В кабинет вошёл ещё и Подтынный. Коряво отзиговал мне и принялся за дело. Вдвоём с Мельниковым они подняли сопротивляющегося юношу и потащили к двери. Я напрягся. Что это они задумали?
Усачев, грязно ругаясь, схватил его руку, подложил пальцы под дверь и… Я против воли закрыл глаза, чтобы не видеть этого, а когда открыл их от чудовищного крика, то увидел, как маленькая, сухонькая связанная женщина в противоположном углу, упала, потеряв сознание. Точно! Мамаша! Я и забыл про неё. Мать Сергея всё это время находилась в кабинете, вынужденная наблюдать за мучениями сына. На это и был мой расчёт: что кто-то из них расколется. А они только молча терпели, играли на моих нервах, а я – на их телах.
Что врезалось мне в память: отдавленные, налитые кровью пальцы. Они неестественно выгнулись. И ещё меня даже покоробило выражение лица Мельникова. Он улыбался. Даже я не улыбался. А эта гнида после учинённого зверства ещё и улыбалась. Я был вынужден выполнять эту грязную работу. Они же стали предателями по своей воле. Я никого не гнал к себе на службу. Мы бы, немцы, управились и сами. Но, то шкурьё само соизволило нам прислуживать. Какие к Нам претензии?
– И вторую! – с энтузиазмом воскликнул Подтынный. – Маникюрчик сделаем!
Тут уж я не выдержал. Не сметь трогать мои игрушки!
– Halt!14 – Мой голос обжёг палачей, как пощёчина. Трое утырков вытянулись по стойке смирно. – Приберитесь здесь.
Бургардт, дрожа от страха, всё перевёл. Он обмочился от увиденного зрелища и не знал, куда девать глаза от стыда. Я сделал вид, что не заметил лужу у его ног. Ну и свинья! Лишу его премии! Пусть знает, как позорить немецкий мундир!
***
Рука была точно не его. Он её совсем не чувствовал. Ощущения были такие, будто он засунул её в раскалённую печь. Так и жгло всю ночь. Сергей, весь мокрый от пота, ворочался на полу. Заснуть он так и не смог. Другую руку прострелили в бою под Шахтами15. Необработанная рана начала гноиться. Сергей коснулся омертвевшими пальцами лица. Он не почувствовал его, только новая волна боли прошлась по изуродованной конечности.
Только бы завтра были не полицаи. Этот Ренатус, хоть и заклятый враг, всё же лучше их.
«Господи! Пусть будет только он. Только я и он! Пусть они денутся куда-нибудь! Господи! Убери их от меня! Пусть будет только Ренатус!»
***
Они сказали, что долго не могли разбудить его. Но я-то знал, что они даже не пытались! Просто опоздали на службу с бодуна, а меня решили обвести вокруг пальца. Не на того напали!
Мельникову и Подтынному в наказание я велел драить полы в коридоре и сортире. Усачева послал дежурить у дома Туркенича16, а сам остался с Анфари наедине. Бургардта, эту трусливую собаку, я не считал. Только что он немец – а так бы уже давно прихлопнул его, как таракана. Я ненавижу в людях трусость! Она приводит меня в бешенство.
– О, Боже! Тебя не узнать! – Улыбаюсь. У меня хорошее настроение. Хотя я ещё не выполнил своё обещание. Мать пока узнаёт его.
Лицо партизана всё в страшных синяках и ссадинах, заплывшее от нескончаемых побоев. Но, что я ещё вижу? Нет… Мне не кажется… Что это? Высохшие дорожки от слёз?! Ты плакал, мой мальчик? Чем я тебя огорчил?
Я встаю, обхожу его и становлюсь у него за спиной, как у Почепцова – так психологический эффект от допроса более действенный.
– Где Туркенич? Рассказывай! Где сёстры Иванцовы17? Где твоя еврейская любовница?
Бургардт переводит.
Последние два слова мгновенно выводят моего подопечного из оцепенения. Он вскидывает на меня горящий ненавистью взгляд. Да-да, я всё знаю. Знаю, что некая Валерия Борц18 очень тебе дорога́, и именно поэтому мне так не терпится пустить её в расход первой, чтоб ты это видел.
Тюленин рвётся в путах, словно дикий зверь, но меня ему не достать. Я так быстро вывел его из себя – не прошло и минуты допроса. Я наклоняюсь к нему, едва касаясь губами солёного окровавленного уха. Я в курсе, что он знает немецкий:
– Её я тоже повешу. Сегодня же впишу её фамилию в приказ.
И наслаждаюсь произведённым эффектом.
Конечно, на самом деле я не собираюсь разыскивать эту еврейку по всему Донбассу – много чести, но Тюленину об этом знать необязательно.
Сергей молчит. И меня начинает бесить его молчание всё сильнее. Я вытаскиваю ремень из шлёвок кителя и накидываю удавку на горло жертве.
Парень хрипит, но его травмированные руки связаны. Я вынуждаю его закинуть голову кверху, и на миг наши глаза встречаются. Я не вижу в них привычной ненависти, только почти животное желание выжить. Хочешь жить… Что же ты тогда, засранец, молчишь? Давай, мой хороший, скажи хоть что-то ценное! Не будь, как этот болван Третьякевич!
Тюленин порывисто хватает ртом воздух, но я усиливаю хватку. Ремень в моих руках скрипит, так и задушить недолго. На его красивой мраморной шее, каким-то чудом ещё не тронутой полицаями, расплываются сине-бурые полосы.
Краем глаза я замечаю, как Бургардт нервно мнёт ткань на своих брюках. И отвернуться не может. Боится меня, трусливый чёрт!
Пытки удушением – мёртвому припарка! Спасибо, я это понял!
Ремень с психом летит на стол.
Я выглядываю в коридор и велю полицаям снова привести мамашу.
Пусть смотрит! Я тоже не железный! У меня нет столько нервов на вас на всех!
Маленькую, почерневшую женщину приводят тотчас же, и я приказываю избить её.
А этих хлебом не корми – только дай кого-нибудь помучить! Они разрывают на спине пожилой женщины грубое шерстяное платье и начинают орудовать хлыстами. Я специально разворачиваю стул с привязанным к нему Тюлениным, чтобы открыть Сергею обзор на процесс.
– Где Туркенич? – снова спрашиваю я, когда Александра (мать) валится на пол без сил.
А он… Знаете, что он сделал? Он просто плюнул мне в лицо! Я брезгливо вытер этот кровавый плевок его же рубашкой и наотмашь ударил наглеца в челюсть, так, что у него вылетело несколько зубов.
Ха! У меня есть ещё один козырь в рукаве!
– Знаешь, твоё молчание бессмысленно! Ты в курсе, кто вас всех выдал? Третьякевич! Тогда какой смысл в этой вашей партии, если её членов выдают сами же комиссары? Гниловатая у вас идея. Разве ради неё стоит себя гробить? Сергей, я обещаю: я пощажу тебя, если будешь со мной сотрудничать. – Говорю я, хотя, конечно же, даже не собираюсь этого делать. Этот юноша получит пулю в затылок независимо от того, что́ я от него услышу.
«Это – ложь! Мерзкая ложь! Виктор не мог!» – ясно говорит его горящий взгляд. Конечно, ложь, но как ещё на вас воздействовать? Я и так стараюсь особо не зверствовать. Не хочу, чтоб меня равняли с этим отщепенцем Дирлевангером. Это всё полицаи… Предатели! Они, они – утырки, нелюди самые настоящие! А старина Ренатус вам ещё покажется ангелом Божьим, только погодите!
3
Голод, словно лютый зверь, вгрызается в спину. Терзает его когтями. Перемалывает внутренности. Такого дикого голода Сергей не испытывал ещё никогда, даже когда шëл к линии фронта по мëртвой, заснеженной степи. Мороз пробирал до костей, одежда почти не спасала, но грело юношу нечто иное. Рядом была Любимая. Валя…
Её лицо пригрезилось ему на рассвете, когда он еле сомкнул распухшие веки. Девушка склонилась над ним. Светлый локон упал на его измождëнное лицо.
«Тише, Валя, ты измажешься в крови!»
И он хотел отстранить ее, но руки не слушались.
«Знай Серëжа, у тебя всегда буду я…»
Её голос унесла пурга, завывающая за окном.
– А-а-а! Просыпайтесь, черти! Я вам задам! – Осатанелый Мельников дико лупит палкой по прутьям решëток. Он идëт по коридору. Всë ближе и ближе. – Ты! Тюленин, мать твою! Вставай! К штандартенфюреру на допрос!
Сергей ещё может идти: ноги пока целы, но в голове мутится от голода. Надо вставать, а то этот недоносок начнëт бить. Отчего Ренатусу не спится в такую рань? Тварь! Дьявольская тварь! Кровь вскипает в жилах молодого коммуниста, он собирает волю в кулак и набрасывается на Мельникова. Жаль, до Ренатуса не дотянуться, так хоть этому бока намять можно…
– Эй! Ты что? А ну, дрянь, я тебе задам!
Руки не слушаются. Сергей ударяет полицая ногой в живот, но тут же теряет равновесие. Массивное тело наваливается на него сверху. Мельников больно бьëт кулаками по почкам.
– Ах, ты, гадëныш! До кабинета у меня не дойдëшь! Доползëшь!
На шум прибегает Усачев.
– Да оставь ты его! Как перед полковником отчитываться будем? – И полицай оттаскивает приятеля от юноши.
– Встать!
Но теперь встать Сергей уже не в состоянии.
***
– Произошëл «инцидент»… – Сухо переводит Бургардт с русского, который я знаю, как свои пять пальцев, но предпочëл бы забыть навсегда.
Какой-такой инцидент? Мне уже всë ясно. Я поднимаюсь из-за стола, как гора, как цунами, готовое выйти из берегов и смести всë на своëм пути. Мои глаза наливаются кровью, ведь эти мерзкие полицаи украли у меня самый лакомый кусок – утренний допрос с пристрастием. А я их обожаю! Нет, этого я не могу им простить! Хотя, на самом деле, я очень отходчивый. Третьякевича, вот, уже давно простил – земля ему пухом!
– Вы за это ответите! Вредители! – ору. – Пошли вон! Вон!