Евгения Усачева – Тюленин. Одна жизнь из миллиона (страница 1)

Евгения Усачева

Тюленин. Одна жизнь из миллиона

1

«Нет… То, определëнно, была не его рука. Она не могла ему принадлежать. И тело тоже было не его».

***

А я сразу понял, что вот этот – крепкий орешек. У меня глаз намëтан! Этот – настоящий патриот своей Vaterland1, настоящий, бесбашенный, неустрашимый воин. Он напоминал мне Онфруа II де Торона2, вынесшего своего короля из боя на руках. И меня бы он вынес, будь мы на одной стороне. Но… Не посчастливилось…

Но… В самом деле… Тогда я с тоскою смотрел в окно, которое по моему приказу русские бабы надраили до совершенно невидимого состояния. На дворе догорал аметистовый январский закат. Я не думал, что он – последний в моей жизни. Напротив, я был уверен в своих радужных мечтах. Только вот знаки не падали на мои серые погоны – добывать звания та ещё задача! Но пока я наслаждался моментом, и закатное степное солнце золотило мои мысли. Я бы с радостью сорвал бриллиантовые мечты со всех завистников… Но не пришлось… Хотя… Я всë-таки был слишком сентиментален… Возможно, именно поэтому и не достиг должного успеха. Я терзал струны своей скрипки, заранее зная, что уже проиграл. И Третьякевич3… Этот маленький воин испил мою силу до дна. Теперь от меня осталась лишь жалкая углеродная оболочка. Ничего… Поборемся ещё. Вон как мой коллега в Белоруссии – достопочтенный Оскар Дирлевангер4. Одно дело делаем! А наше дело правое! Победа будет за нами! А они так… Пшик… Раз – и нет их! Одной ногой могу прихлопнуть, как тараканов. Это лишь из моего великодушия они ещё живы. И жалеют об этом.

Эх, Генка-Генка5… Какие мы с тобой задушевные беседы вели! А ты мне всë про каждого из них и выложил: кто, откуда, из какого рода-племени, чем дышит. И я их всех, словно бриллиантики, нанизал на своë ожерелье. Всех – да не всех! Осталась ещё в камерах последняя шестёрка и этот, самый дикий, самый несговорчивый, самый любимый (после Третьякевича). Был бы он девчонкой – забрал бы к себе в Германию. В оркестр бы пристроил, он, ведь, бренчал на чëм-то там. Не так хорошо, как Виктор, конечно, ну и так сойдëт.

Подождите ещё! Я доведу его до такого состояния, что родная мать не узнает! А мне-то что? Я делаю свою работу. И слава обо мне гремит уже за пределами Райха.

Приятно познакомиться – подаю я руку очередному заезжему иностранцу – Эрнст-Эмиль Ренатус! А сам смотрю, как лица этих блох бледнеют, как только они слышат моё имя. И только Их мною не испугать: ни Третьякевича – земля ему пухом – ни Тюленина, ни Ковалёва6 с этой мерзкой девчонкой Соповой7. Они словно и не люди вовсе – роботы своей ненаглядной партии – так держатся, будто ни костей, ни нервов в их телах нет. Ничем их не прошибёшь. Наши бы на их месте… Да что говорить! Завидую я, по-чёрному завидую и понимаю, что в нашей германской нации, будь она хоть трижды арийская, такой молодёжи нет, и никогда не будет. Гитлерюгенд8 – бледная тень по сравнению с комсомольцами – чего уж греха таить.

***

Я зашёл к нему в камеру. Анфари9 (а про себя я условился звать его именно так), скрючившись, лежал у стены. Из глубоких борозд на его спине вытекала кровь. Юноша был без сознания либо крепко спал. Я пнул его носком сапога. Никакой реакции. Тогда я размахнулся и ударил со всей силы. Партизан зашевелился и тихо застонал.

Рядом со мной стоял переводчик Бургардт, и я велел ему перевести:

– Твоë молчание тебе дорого обойдëтся, Сергей. Я уже подписал указ о казни твоей матери и сестры. Если ты не заговоришь, их повесят.

– Пошëл к чëрту! – Проблестели, будто раскалëнные угли, его глаза.

Жирный Бургардт только открыл было рот, как я шикнул на него.

– К чëрту скоро отправишься ты, если не будешь со мной сотрудничать, мальчик. К самому своему коммунистическому чëрту!

Хотя, какой он был мальчик? Я видел перед собою воина, мужчину, лидера. Ему не нужно было учиться воевать. Он умел это делать по умолчанию. С рождения. Знания и навыки накапливаются с каждым новым воплощением на этой гнусной Земле. Он накопил достаточно опыта, чтобы стать таким, каким я его узнал. Не семнадцать лет ему было, а, как минимум, два раза по семнадцать.

Я смотрел на него, валяющегося в луже собственной крови, с нескрываемым презрением и завистью, и в ушах моих отдавались слова Почепцова:

– Он лëтчиком хотел стать. Ездил поступать в Ворошиловградскую лëтную школу, но не прошёл по возрасту.

– Лëтчиком – это хорошо. Было бы у Руделя10 на один крест на фюзеляже больше. Или у Хартманна11.

Этот балбес, конечно, ничего не понял. Откуда ему было знать о Руделе и Хартманне? Он-то и своих, советских асов, не знал. Впрочем, каких, «своих»? У предателей не бывает Родины, и если быть изгоем – их личный выбор, значит, они зря родились на этой и так отвратительной Земле.

– Ну? Дальше? – Поторапливал я Почепцова.

Я стоял у него за спиной и шелестел фольгой от шоколада, наслаждаясь, как предатель весь вытянулся, словно струна, от страха и искушения.

Да я бы отдал ему эту несчастную шоколадку (я сладкое терпеть не мог), если б… Если б он не был мерзким предателем. Мне хотелось прихлопнуть его, как таракана – настолько он был мне противен.

А вот Тюленина я бы расцеловал за его стойкость. Расцеловал бы в обе разбитые щеки, наслаждаясь его солëной кровью. Вырвал бы его орлиное сердце из груди и употребил, как самый экзотический, бесценный продукт, неизменно веря, что так ко мне перейдëт его храбрость.

Нет… Всë-таки он был не храбрым, а безрассудным, а храбрость и безрассудство – разные вещи.

Всë, всë мне рассказал Генка! Это он, Тюленин, первым начал войну против Нас. Он собирал оружие, поджëг казарму, с него началась «Молодая гвардия». Что ж… На нëм она и закончится! Я принял решение казнить его последним. А те пятеро, которых увезли в Ровеньки12 – не в счëт. Душа «Молодой гвардии» в Краснодоне. И здесь она будет похоронена. Я уж об этом позабочусь. Собственно, забочусь вот уже с ноября 1942-го.

Этот Дикий смотрит на меня своими глазами-угольками, и будто не понимает, о чëм я говорю.

– Ты хорошо меня слышишь? – Вновь пинаю его. – Твою мать и сестру РАССТРЕЛЯЮТ!

Бургардт старается со всей мочи, вкладывая в перевод все мои эмоции, но снова я не дожидаюсь от Тюленина никакой реакции. Он – будто камень. На таких стоит Россия. Ох… Что-то в последнее время меня берут сомнения, что мы одолеем это молодое зло. А если не одолеем, оно расползëтся по всей Европе и заразит коммунистической чумой умы тех, кого ещё можно спасти.

Соберись, Эмиль! На тебе лежит огромная ответственность! Будь стойким и неустрашимым, как этот юноша! Его изломанное тело лежит у моих ног, но до его духа мне не добраться… Чëрт! Чëрт! Чëрт!

Коротко остриженный ëжик на голове не даëт мне возможности рвать собственные волосы, и тогда я вгрызаюсь грязными ногтями в руку. Не в свою. В его, туда, где на рубашке расплывается багряное пятно крови. Тюленин кричит от боли. Выгибается дугой, а я всë давлю на рану, наслаждаясь его страданием.

Так достаточно больно? Может, ещё?

Он что-то шепчет хриплым сорванным голосом. Я знаю русский, просто не говорю на нём из принципа. И эти слова, пропитанные адской мукой, мне не нужно переводить. Я сажусь рядом с узником прямо на загаженный пол и наклоняюсь к нему низко-низко, так, что его окровавленные искусанные губы почти касаются моего уха. Что ты там шепчешь? Поведай мне! Он бубнит одну и ту же фразу:

– Будь проклят ты, нелюдь, и весь твой род до последнего колена.

Что ж… Но я – не ты. Твой род я не прокляну. Пусть живут, если они, конечно, выживут, в чём я сомневаюсь. Да и Вы, юноша, не Господь Бог, чтоб решать, кому жить, а кому сгинуть в вечном забвении. Ах, я забыл! И Бога-то у вас, коммуняк, нет. Но всё остальное… Всему остальному у вас бы поучиться всему миру. Только втихаря, а затем стереть вас с лица земли, будто так и было.

– О, да, да, проклинай меня! Ведь, только это и осталось тебе!

Меня разбирает хохот. Я бодро, хотя на часах уже далеко за полночь, подпрыгиваю на месте, снова пинаю сломленное тело у ног и удаляюсь в свой кабинет. На сегодня достаточно! Меня тошнит от партизан!

2

Мельников всё бил и бил его. Он уже не подавал признаков жизни, а полицай всё бил и матерился. Из его рта летели слюни. Я с омерзением смотрел на гнилые зубы, пока не велел ему заткнуться.

– Хочешь избивать – избивай молча!

Затем Усачев приволок ведро воды и облил Тюленина. Тело в углу зашевелилось. Мокрая рубашка, прилипшая к худым рёбрам, с точностью повторяла их рисунок. А впереди чётко обозначала развитые мышцы. Я завидовал его молодой фигуре. Я не заплыл жиром, как, например, Бургардт, но мне бы не помешало улучшить форму. После сорока держать её весьма трудно. А ещё курение, алкоголь…

Вот и в тот момент я, вместо того, чтоб нормально позавтракать калорийной белковой пищей, давился сигаретным дымом и горьким, как эта жизнь, напитком из цикория. В Райхе давно исчез кофе, его не оказалось даже в новогодних подарках, которые распотрошили эти малолетние бандиты, зато он был набит этим сладким говном, которое я не переношу с юности. Шоколада мне было для них не жалко. Но сам факт кражи возмущал меня до глубины души. И у кого крали? У своих освободителей!