Евгения Усачева – Тюленин. Одна жизнь из миллиона (страница 5)

Хотя, тебе-то, Анфари, не понять. Ты рос любимчиком в своей семье, а я – сорняком. Отношения со сверстниками у меня тоже не складывались, и я не мог понять, почему. Единственной моей отдушиной была музыка.

Ты-то, Сергей, всегда был заводилой, душой компании, эдаким добрым, но задиристым-задиристым хулиганом-драчуном, с которым можно и повздорить, и остаться друзьями навек. Скажи: как тебе это удавалось? Я не понимаю! Представляешь, к пятидесяти я понял, что ничего не понимаю в этой жизни. А ты, похоже, всё уже понял в семнадцать, а может, и раньше. Не понял бы – не корчился б у меня тут от невообразимых мук.

Я всегда делал всю грязную работу быстро. Быстро взял инструмент, быстро поработал им, быстро вернул на место. И тогда я тоже быстро выхватил клещи из печи, быстро прислонил их к твоей многострадальной спине – так, что от неё пошëл дым и запахло горелым мясом, и быстро положил клещи обратно в огонь.

– Я даю тебе шанс, Сергей. Тебе, твоей матери и твоей сестре. Где этот чëртов Туркенич?! – Я сорвался на крик.

Бургардт отсутствовал, и мне пришлось говорить на русском.

– Там, где ты его никогда не достанешь! – почти прошипел в моë лицо молодой зверëныш.

Боль ему нипочëм, страдания семьи нипочëм, гибель товарищей – тоже нипочëм. Во что же ты тогда веришь, а, Сергей? Что для тебя имеет ценность? Партия? Ленин? Этот призрак упадка и заблуждения, возведëнный в культ героя? Обманщик. Плут. Игрец на человеческих душах. Ну? Отвечай! Что ты больше всего на свете любишь? Или кого?

Знаешь, а ты, ведь, мог бы быть моим сыном, если б твоя душа воплотилась в Германии. У меня нет детей, и уже не будет, но я не считаю, что прожил свою жизнь зря. Кому-то же нужно служить плохим примером в назидание другим. Если б ты был девушкой, Сергей, я бы забрал тебя в Фатерлянд без раздумий. Да и так бы забрал, если б ты был на моей стороне. Вот только нужен бы был ты мне таким? Противоположности притягивают. И ещё немного, и я, не дай Бог, начну восхищаться коммунистами. Поэтому мне нужно убить тебя раньше, до того, как эта одержимость начнëт управлять мною. Пока она контролируемая, как сытый зверь в клетке, – я на коне, я – хозяин жизни. Я кормлю своего внутреннего зверя жирно и часто, но к хорошему он быстро привыкает.

Тебе мало? Может, ещё добавить? Пока ты не впал в беспамятство от болевого шока, я могу развлекаться.

Я повторяю экзекуцию в точности. Только теперь выбираю коленку.

И что я вижу?! Это слëзы? Нет… Не таких я слëз желал от тебя добиться. Я хотел слëз искренних, чтобы болела твоя душа, а эта сырость – физиологическая реакция тела, только и всего. Я рычу от разочарования. Ты – пустышка. Ты сам весь пустой, как и ваша бредовая коммунистическая религия. В ней нет души, нет национальной идентичности, нет жизненного стержня. Друг всем – ничей друг. Так и ваша идея интернационализма – хитра, но примитивна, жалка, бессмысленна донельзя. Как ты, вроде умный парень, этого не видишь?

Я не замечаю, как говорю всë это вслух, но ты уже не слышишь меня. Боль сделала своë дело, но не развязала тебе язык. Солëные капли падают на окровавленный пол. Ты видишь чудные сны. Сегодняшние страдания позади. Но, то ли ещё будет!

После допроса, когда все ушли, я долго ревел, закрывшись у себя в кабинете. На столе стояла бутылка вина. Я приговорил её за час. Я не шёл домой, точнее, на ту паршивую квартиру по улице Садовой, которую я снял у одной одинокой бабы. Я даже платил ей за съëм, чего не делало большинство моих сослуживцев. Они просто занимали хаты и зачастую выгоняли хозяев в сараи, а я ещё по-божески с ней обошëлся, с той тëткой. И даже не прикоснулся к ней ни разу. А зачем? Ведь, в гестапо меня каждый день дожидались мои любимые игрушки! Женского тела мне не хотелось совсем. Я открыл истинное наслаждение для своей измученной души. Правда, мой сослуживец, Древитц, позвал меня как-то в кабаре на свой день рождения. Мы хорошо так накидались, и ко мне пристала одна украинская шалава. Пока то, да сë… Дальше привëл её «домой» и еле-еле вытерпел до полуночи – так противно стало. Велел убираться ко всем чертям. Девка испугалась и припустила, что есть мочи, от моей квартирки в чëм была.

Я никогда не был женат и не женюсь – так целее нервная система. Если выживу в этой войне, если её чугунные жернова не перемелют меня, как сотни тысяч до меня, всë равно не женюсь! Буду одиноким эксцентричным стариком, коллекционирующим людские слëзы и перчатки из человеческой кожи, но никак не примерным семьянином. Я не создан для семьи. И для войны тоже. Я не знаю, для чего создан. Наверное, чтобы служить в назидание другим: как не надо жить. Мне горько от этого, Анфари. Хотя, что ты понимаешь в свои семнадцать лет?

Я буду говорить с тобой и после твоей смерти. И в следующем воплощении. Как говорил и в предыдущем. Мне кажется, мы знаем друг друга так давно, что уже потеряли счëт нашим встречам. Но что всегда остаëтся неизменным: твоя воля. Она всегда перевешивает мою. Ты всегда на шаг впереди. И что бы я ни делал, я не могу тебя догнать. Пусть даже я буду королëм, а ты – рабом. Всë равно: история повторяется вновь и вновь. Я не смогу выйти из этого колеса Сансары без тебя.

Плакаться в жилетку, говорить: «я не хотел», «мне приказали» и т. д. – бессмысленно. Я знаю, что меня будут судить: пусть не на Земле, но там, дальше, в месте, в которое мы все уйдëм однажды. И там мы с тобой, Сергей, встретимся. Ты будешь моим прокурором, а может, даже адвокатом, если найдëшь в себе силы простить. Даже если ты не веришь в это место – а ты не веришь, я знаю, – от твоего неверия оно не исчезнет. А вообще, атеизм, я тебе скажу, – самая большая глупость. А я… Я просто буду ждать нашей следующей встречи. Ну, а пока у меня есть время подумать над ошибками.

Я не имею права каяться, пока существует Райх, потому как моë покаяние будет означать шаг назад. У нас тоже был такой приказ: «Ни шагу назад!» И я, как солдат великого Фюрера, дававший присягу, обязан его выполнить до конца. Поэтому, не взывай к моей совести, не взывай к жалости – это бесполезно. Пока плавится твоя кожа под моими орудиями – я живу, я сыт нашей великой национальной идеей, а значит, не зря дышу этим воздухом. Его хватит даже не неарийцев, но Фюрер отчего-то слишком жаден. Он не даëт ни пфеннига32 на содержание пленников. Я, что, должен ещё и кормить вас всех за свой счëт? Хватит с меня украинских шлюх, вывернувших мне карманы за один вечер. Будь они прокляты! Тратить деньги мне всë равно не на кого, но я лучше пожертвую их Красному Кресту, чем спущу в кабаре или на жрачку для партизан.

Вот такой расклад, Анфари, ты уж не обессудь. Пусть тебя кормит твоя мамаша, которую я выпустил на свободу, а передачку я сам лично тебе отнесу. В конце концов, я и сам заинтересован в том, чтоб моя любимая игрушка как можно дольше сохраняла товарный вид. Без пропитания это делать проблематично.

Ты привыкнешь, Серëжа, к этим однообразным будням, привыкнешь к нашим ежедневным «процедурам». Знаешь, я так к тебе привязался, что не хочу тебя казнить. Хочу взять тебя с собой в эвакуацию, хотя, в глубине души понимаю, что это невозможно. Был бы ты на моей стороне! Эх! Я бы без промедления отправил тебя в госпиталь. Там бы тебя подлатали, как следует. А так… Стоит ли на тебя бинты тратить, если не сегодня-завтра – пуля в затылок? Знаешь, а на кой чёрт мне всрался этот Туркенич! Я не хочу, чтоб он стоял между нами. Пусть, собака, сгинет где-нибудь без моей помощи! Устал я за вами гоняться. Просто устал. А ты не смотри на меня, как загнанный волчонок. Я почти втрое старше тебя! Прояви уважение! Будь посговорчивей! Заплачь хоть раз, но по-настоящему, и я в награду дарую тебе лëгкую смерть. А то, смотри, у меня этих дьявольских приспособлений ещё вагон и маленькая тележка – а пробовать их не на ком: остальные четверо, что сидят в застенках, – лишь твои бледные тени. Они мне не интересны.

Я не заметил, как стал накидываться до беспамятства каждый вечер. До войны со мной такого не бывало. Говорят, что для того, чтобы выработалась привычка, телу нужен срок в шестьдесят один день. Я пью вот так уже около полугода. Наверное, меня уже можно отнести к разряду алкоголиков, но что это меняет? Это не отменит завтрашнего допроса. Это не отменит войну. Это не отменит расстрелов. И мое отношение к происходящему тоже не изменит.

Полночь. Я пьяный вваливаюсь к тебе в камеру и плюхаюсь рядом. Я валяюсь, как свинья, на грязном полу окружной фельджандармерии, и мне плевать, что творится вокруг. Ты бы сбежал, ведь я забыл закрыть решётку на ключ, но еле можешь пошевелиться от тяжëлых увечий, что я нанëс тебе. Твой правый глаз заплыл настолько, что ничего не видит. А я говорил, что у нас с тобой глаза одинакового цвета? Цвета грозового неба… Или ледяной ртути… Как тебе больше нравится…

Ты еле шевелишься. Даю гарантию: тебе плевать, что сам полковник Эрнст-Эмиль Ренатус коротает с тобой одиночество. Возможно, ты меня даже не узнаëшь.

Я протягиваю руку, чтобы коснуться тебя. Ты весь холодный. И тут меня прошибает такая лютая душевная боль, что хочется удавиться. За что? Господи, за что я так с тобой? Да ни одна Идея, ни одна Родина, ни один Лидер не стоят того, чтобы вот так расчеловечивал один человек другого!