Евгения Усачева – Осколки Триединого (страница 3)

Кириэль тогда узнал меня, поинтересовался, как у меня дела, и вдруг спросил:

– А вы ждёте кого-то?

Тогда он ещё обращался ко мне на «вы» и побаивался меня, но очень хотел наладить контакт.

Всегда при встрече он говорил «здравствуйте» на моё «привет» и хотел казаться серьёзным в моём присутствии, а может, даже опасался шутить, когда я находился рядом.

Шестнадцать лет – это уже не ребёнок, я в шестнадцать поднял восстание в Небесном Городе. Однако Кириэля я взрослым считать не мог, и не хотел, если честно. Мне бы, напротив, хотелось, чтоб он навсегда остался в возрасте ребёнка или подростка. Какие родители на свете желают, чтоб их дети взрослели? Но ведь Кириэль был чужим сыном!

И тогда я, конечно, соврал. Не хотелось признаваться, что я погружён в беспросветное одиночество, что я настолько плох и жалок, что меня никто не ждёт, оттого и мне некого ждать. Стало стыдно и неуютно от того, что мальчишка мог догадаться о том, что я никого не жду, и я поспешил удалиться. Как бы он не пытался втянуть меня в разговор, я пытался отгородиться, не подпускал его к себе, по привычке защищался на всякий случай от ментальной близости, чтоб, когда мне попытаются разбить душу, я был готов и дал отпор. Но Кириэль, конечно, не собирался этого делать. Тогда я не придумал ничего лучше, как просто сбежать вместо того, чтоб наладить контакт. Хотя впоследствии Кириэлю всё же удалось подружиться со мною. Не знаю, как он меня терпел!

Каждый вечер мне хотелось вскрыть себе вены от пережитого кошмара, случившегося в моей жизни, и окончательно сломавшего меня. Сил жить дальше просто не осталось. Пустота заполняла меня, оставляя лишь ни на что не годную оболочку. Я уже жалел, что отправился на поиски. Какой в этом смысл? Заполнить свою никчёмную жизнь хоть чем-то? И внутренний голос украдкой твердил, что смысл есть. Что я должен обрести знания моего отца, ведь я остался один. Я остался один у мира, и если с ним что-то случится, я не смогу это исправить, потому как окажусь бессильным, ничего не ведающим, Творцом. И они, все наши с отцом творения, будут обречены справляться с угрозами самостоятельно. Я не мог позволить себе такую роскошь – ничего не знать. Пусть я создавал Мир, находясь в бессознательном состоянии (в то время был проявлен мой Отец, а я, как Сын, пребывал в Небытии), но теперь, после перехода Создателя в Непроявленность, я также нёс ответственность за дальнейшую судьбу Мироздания, хоть и участвовал в его созидании заочно. Глядя на Кириэля, я не мог повернуть назад. Во всей Мультивселенной существовало столько угроз! Что, если элохимы столкнутся с чем-то, что не смогут одолеть? Я бы не обрёк Кириэля на такую судьбу.

Естественно, тогда я не сказал ему ни слова об истинной причине своего похода и продолжил поиски.

2

В миллионе световых лет от дворца Короля Элохимов, мы, наконец, заметили нечто странное. Точнее, я заметил. Благодаря Кириэлю я случайно увидел послание, нацарапанное чем-то острым на камне. Мы переходили реку через узкий мост. Мальчишка баловался, шутил и совсем не следил за дорогой. Он смеялся, залазил за ограждение, пытаясь заглянуть под мост, и в какой-то момент оступился и едва не полетел вниз в воду. Я успел схватить его в последнее мгновение. Мне самому пришлось перегнуться через перила моста, и краем глаза я заметил кусок каменной плиты, по-видимому, вывалившейся из стены дома, и Бог весть как оказавшейся в этом месте. На серой поверхности виднелась надпись. Я отругал мальчишку, который, впрочем, оставался таким же легкомысленным и лишь посмеялся в ответ на моё возмущение. А я перепрыгнул через ограждение и поднял кусок плиты.

– Что это? – Тут же кинулся он ко мне.

– Ничего. – Сухо ответил я и убрал камень в рюкзак. – Ты плохо себя вёл.

Вечером я сидел на просторном крыльце дома, в котором мы остановились на ночлег, и курил. Дневной свет неба ещё не погас. Он казался мне похожим на звёздную серебристо-золотую пыль, мерцающую в воздухе. В некоторых местах она сгущалась, образуя лёгкие перистые облака. Иногда на закате они становились красноватыми и образовывали длинные нити, растянувшиеся над горизонтом и темнеющие с наступлением сумерек. Это было моё любимое время суток. Но оно приносило лишь мнимое успокоение, потому как я знал, что с завтрашним днём мои печали и проблемы никуда не исчезнут.

Я достал из рюкзака плоский серый камень, что нашёл утром, глубоко затянулся сигаретой, изучая надпись. Сквозь строки сквозила чужая боль и отчаяние.

«Тесея! Если ты не обнаружишь меня во дворце, значит, я ушёл с Индрой. Значит, я…

Наши войска не смогли сдержать легион Сета. Прости… Я хочу, чтоб ты знала, я лю…»

Вот, что я прочитал. На слове «люблю» камень раскрошился, но я узнал бы это слово из миллиона других. Это слово: и как проклятье и как благословение одновременно, отражало самую важную часть жизни любого разумного существа. И я знаю: миллионы людей поспорили бы со мной, но я так думал не потому, что являлся чокнутым романтиком, я сделал такое заключение исходя из законов жизни.

Очевидно, передо мной были одни из тех таинственных «следов», о которых упоминал Беленус. Об Индре я слышал. Индра – тёмный асур, который когда-то встал на сторону Моранны. Несколько раз я даже встречал его в обжитых территориях. Это был хмурый неразговорчивый мужчина с весьма запоминающейся внешностью. Он оставался предельно сдержан, вежлив и доброжелателен, но ни с кем не общался и не шёл на контакт. Прямо как я. Но я при этом ещё иногда и бывал грубияном.

Что же скрывал Король Элохимов? Свой позор? Своё преступление? Что именно произошло во время того Мятежа? И кто являлся автором послания Тесее?

Причины той древней войны, прокатившейся по просторам Элизиума, были не так просты, и их нельзя было объяснить одним лишь мятежом Моранны. Но город самоисцелился, и отголоски тех событий оказались погребены под белыми надгробиями-небоскрёбами, навсегда унёсшими правду с собой. Мне не было дела до событий тех лет. Я не желал копаться в реликтах давно ушедшей эпохи, пытаясь отыскать истину. Я шёл в этот поход с конкретной целью, и мне не следовало отвлекаться. Но просто оставить на дороге камень с посланием у меня не поднялась рука. Я спрятал его обратно в рюкзак и на время забыл о нём.

Ночью меня разбудил шорох на улице. Я взял оружие и вышел во внутренний двор дома, в котором мы остановились на ночёвку. В городе было включено обычное ночное освещение. Все здания подсвечивались снизу, а белые фонари освещали улицы. Снаружи никого не оказалось. Но откуда мог доноситься шорох я даже не мог представить: вокруг не было ни души, даже деревьев, из которых в известной части города насчитывался един-единственный парк, высаженный на месте Имморталис-Сити. А здесь, в неизведанной дали, не оказалось и намёка на растительность. Но ветер в Элизиуме всё-таки присутствовал. Поэтому я и подумал вначале, что шорох могли издавать кроны деревьев.

Я не заметил ничего подозрительного, и напоследок взглянув в беззвёздное обсидиановое небо, вернулся обратно. Я не стал тревожить Танатоса и Кириэля. Но утром мне в душу закрались подозрения.

Всю последующую дорогу мне казалось, что я чувствую чьё-то чужое присутствие, будто за нами кто-то следит. Кириэль по-прежнему вёл себя беззаботно, Танатос – сдержанно. Мы почти не разговаривали. Он наблюдал за мною. Видно, ещё до начала нашего путешествия он что-то заподозрил, вот и решил составить мне компанию, выдав свои подозрения за личный интерес к неизведанным землям. Я же знал, что Танатоса не интересовало ничего от слова совсем. Он ничему не радовался и ничему не удивлялся в этом мире. Вообще, все элохимы были такими умиротворёнными созданиями, лишь некоторых из них одолевали страсти, как, например, Моранну – мать Кириэля. Чувства людей всегда были яркими, но поверхностными, а вот чувства элохимов можно было считать несколько приглушёнными, мягкими, но они имели головокружительную глубину. Я свои чувства не мог никак идентифицировать и соотнести ни с одной, ни с другой расой. Думаю, они сочетали в себе черты обеих рас, только это уже не имело значения. Моя сломанная жизнь не подлежала восстановлению.

Беленусу было откровенно жаль меня. Хотя я не просил, чтоб меня жалели. Он сокрушался и говорил, что Мёртвый Король и мой сын изуродовали мне жизнь. И я в глубине души понимал, что это правда, хоть и всё ещё пытался видеть в них лучшее.

– Боже, Андроник, что же это за семья, в которую ты попал…

– Они просто люди… – С разочарованием отвечал я.

– Они нехорошие люди, когда уже ты это поймёшь? И твой сын.... Твой сын от этого человеческого рода… Он не изменится.

Беленус был прав, чертовски прав. При мысли о земной семье моего сына у меня будто обрывались провода, идущие к сердцу, и оно начинало останавливаться. То, во что превратилась моя жизнь, можно было назвать самой изощрённой пыткой.

Кириэль ничего не понимал в этой жизни, и уж тем более ему было неведомо, через что я прошёл, поэтому от его ещё детской наивности мне становилось легче.

Его отец советовал мне начать всё сначала, с чистого листа. И завести новую семью и детей, которые будут меня любить. Но я знал, что не смогу. Что мой первый сын всегда будет стоять между нами. Что меня больше никто никогда не полюбит и не захочет быть со мной, а своих возможных братьев и сестёр Валерий, вообще, может убить, когда выйдет из Гробниц Хели. Как-то раз он сказал, будто в шутку, что если у меня будет ещё сын, то он с ним расправится. Мне было дико слышать эти слова. Хотя, учитывая, что он хотел расправиться и со мной, в этом нет ничего удивительного.