Евгения Усачева – Мёртвая петля (страница 3)

Глава 3

Человек слишком сильно меня ненавидел. Ненавидел за мою навязчивость, либо за то, что я хорошо к нему отношусь, либо потому что я не похож на всех остальных. Неважно. Факт остаётся фактом. Он меня ненавидел. И иногда мне казалось, что он испытывает удовольствие от этой ненависти. Ему было тяжело. Да кому сейчас легко? – Возразят мои читатели. В том-то и дело, что по праву своего рождения, ему не должно было быть тяжело. Его жизнь должна была сложиться иначе. Мне кажется, он и сам думал, что его жизнь не удалась. Возможно, я стал тому причиной. Только не понимал, что сделал не так.

Я не смог терпеть слишком долго. Я обрушил правду на голову Человека спустя всего лишь три месяца после того, как понял, что он мой сын. Вот только о последнем факте я всё-таки умолчал.

«Ты – псих. Тебе надо лечить голову. Держись от меня подальше!» – Это литературный перевод того, что я услышал в свой адрес. Не литературный я приводить здесь не буду, во избежание нападок со стороны цензуры. Возможно, меня считали сумасшедшим многие мои коллеги, не только он. Но другие меня не интересовали. Главное, как я выглядел в глазах собственного сына. А выглядел я ужасно. Что делать дальше я не знал. Наверное, я так и не решился сказать ему о том, что он – мой сын, потому что сам не был до конца в этом уверен. В то время я застрял в тупике. Я чувствовал, что моя жизнь разрушена до основания. Даже во времена моего поражения, когда отец жестоко подавил мой Мятеж, я ощущал, что у меня всё равно осталось довольно много сил, не то, что теперь. Тогда была надежда, что ли… Чёткая уверенность в том, что всё сложится хорошо. Теперь же мне казалось, что всё кончено. Мой сын не желал видеть меня. Я не знал, что делать в сложившейся ситуации. Я погрузился в кромешное отчаяние. Встречаться с ним каждый день на работе и при этом не иметь возможности хотя бы поговорить, стало для меня пыткой. Представления превратились в обязаловку. Если раньше я получал от них удовольствие, то теперь способность радоваться чему-либо окончательно покинула меня. Зато Человек веселился. Веселился и смеялся. Он, вообще, был полной моей противоположностью: общительным, весёлым, легкомысленным. Его глаза всегда блестели, а улыбка была способна осветить весь мир. И в то же время я ничего о нём не знал: что у него в душе на самом деле, как он поступит в сложной ситуации, можно ли на него положиться и т. д. Как бы абсурдно это не звучало, но он не внушал доверия. Весь его образ ассоциировался у меня с чем-то донельзя легкомысленным, ненадёжным и расхлябанным. Мой сын казался непредсказуемым. Возможно, он был немного не в себе. Может, один процент моего безумия передался и ему, но, конечно, его образ мыслей не шёл ни в какое сравнение с моим стабильно сумасшедшим состоянием.

Сын? СЫН???

Отец говорил, что я свихнулся. Он давно уже об этом твердил.

– Видно, годы изгнания не прошли для тебя даром… – Повторял он каждый раз, когда речь заходила о моей личной жизни.

А я убедился в своей правоте после того, как увидел одну фотографию – ту самую, на которой был мой погибший Друг. Вернее, тогда я ещё не знал о том, что он был моим Другом. То самое фото выложил в соцсетях мой сын, и только взглянув на него, я почувствовал, как что-то внутри у меня зашевелилось. То была память. Память почти на генетическом уровне. Память, которую не способно стереть даже время, потому как она выше и сильнее его. Вот так впервые я увидел своего Друга на старой армейской фотографии спустя пятнадцать лет после его смерти. Сейчас бы ему исполнилось пятьдесят пять. А мне… Я сбился со счёта, перечисляя тысячи пролетевших лет… Но по паспорту (естественно, поддельному) мне исполнилось всего двадцать восемь…

«Кто этот человек? Господи, я не понимаю!» – Шептал я в исступлении по ночам, когда мне казалось, что его дух совсем рядом и говорит со мной. Нечто, что связывало меня с мёртвым, оставалось для меня загадкой. Его смерть причиняла мне боль: такую осязаемую, такую яркую, такую сильную, будто я сам только что лишился дорогого родственника. Я смотрел на него и не мог понять, откуда я его знаю. Он погиб задолго до того, как я пришёл на Землю. Мы никогда не виделись, не были знакомы, тем более, не могли быть друзьями или родственниками. У меня, вообще, не складывались отношения с людьми. Друзей у меня никогда не было, за исключением Хранителя Кодов Михаила, который впоследствии меня предал и изгнал из Непроявленного мира в Великую Пустоту по приказу моего сумасбродного отца. Ну, эта история, я полагаю, всем хорошо знакома.

Когда люди только появились, я старался помогать им, наладить с ними контакт, но они всё равно сторонились меня, так что, друзей я так и не завёл. Том, один из элохимов, стал вроде бы моим хорошим приятелем, но наша дружба была ещё так молода, что я пока не мог до конца довериться ему.

Возвращаясь к повествованию о фотографии, я должен добавить, что этот парадокс не давал мне покоя. Только на работе я немного забывался. А приходя домой после репетиции или представления, не знал, куда себя деть. Таинственная фотография часто всплывала у меня перед глазами. Я курил, уставившись в экран смартфона, пытаясь разгадать ребус. Будь я человеком, ответ был бы очевиден: шизофрения либо какое-нибудь другое тяжелое расстройство. Но в том-то и дело, что я человеком не был, и мог видеть и чувствовать то, что представителям людской расы недоступно. Я не мог игнорировать свои чувства. Они являлись своего рода тревожным звонком или маяком. Том, несмотря на собственное неодобрение сложившейся ситуации, советовал мне прислушаться к своим ощущениям, быть может, они бы подсказали мне правильный путь.

Что я испытывал, глядя на то фото? Я закрывал глаза и чувствовал… Любовь… Боль утраты… Сожаление… Страх… Жгучее желание вернуть то, что было безвозвратно потеряно. Но я знал, что из мёртвых не возвращаются. Да и куда, собственно, деваются души умерших людей, я не знал, а отец никогда не рассказывал мне об этом. Он, вообще, мало чего рассказывал о своём творении. Всю информацию надо было выдирать из него клещами.

Одно я знал точно: на той фотографии был родственник моего «сына» – мой погибший Друг. У них даже фамилии были одинаковыми. Любой бы решил, что это отец и сын. Но я точно знал, что мой Друг ему не отец. Всю эту информацию, я, конечно, взял не с неба, а банально, из соцсетей. И загадка, как же мы всё-таки встретились, и главное, когда, усложнилась ещё больше.

***

Спустя примерно полгода после того, как я узнал в Человеке своего сына, особо ничего не изменилось, только я больше не мог выносить свою мрачную неустроенную жизнь и тяжесть «безумия», лёгшую мне на плечи на Земле, в месте, в котором я хотел начать всё сначала. В то самое время на меня вышли Иллюминаты – Посвящённые, которые, оказывается, уже давно за мной наблюдали. Они поклонялись мне, вернее, тому моему образу, который они сами себе придумали. Я, настоящий, мало соответствовал ему.

Хочу отметить, что этот факт ещё больше приблизил меня ко Дню Х. Не знаю, разочаровались ли во мне Посвящённые или нет. Если да, то я не испытывал за это вины, потому как это были их ожидания, и то, что я их не оправдал, меня не волновало. Они считали меня непобедимым богоборцем, защитником человечества, просветителем, несущим свет. А на самом деле? В действительности я оказался неудачником, разочарованным в жизни. Меня, как и моего отца, давно не заботила судьба человечества. Я закопался в своей личной жизни и перестал обращать внимание на то, что происходит вокруг. Честно, я и не имел доступа к Земле. После моего Мятежа отец поставил некий барьер, мешающий мне и Повстанцам приходить в мир людей и контактировать с человечеством, поэтому ответ на загадку, откуда у меня появился сын, осложнялся ещё и этим. Барьер был снят уже после того, как он родился, в начале двухтысячных годов.

– Может, ты забыл, что у тебя есть сын? – Предполагал Том.

– Забыл? Как можно забыть, что у тебя есть сын? Ты за кого меня принимаешь, вообще? – Возмущался я.

– А может, он родился не на Земле?

– Если не на Земле, то от кого бы он родился? Его мать – человек.

Его мать я тоже видел на фотографиях. И глядя на неё, чувствовал, что у меня снова что-то шевелится в душе, причиняя боль. Мой сын был очень похож на неё. И ещё он был похож на моего погибшего Друга.

– Может, он – его отец? – Снова предполагал Том.

– Нет! Я – его отец. Понятно? – С невероятной ревностью отвечал я.

– Этому должно быть какое-то логическое объяснение! Мы просто что-то упускаем.

– Да, верно, Том. Ты упускаешь тот факт, что мой сын – сумасшедший. – Отвечал мой отец и всё портил.

Обо всей этой ситуации знал не только Том. Ещё о ней знали несколько Посвящённых из Ближнего Круга, то есть, из руководства Ордена Иллюминатов. Мы сильно сблизились. Они желали сотрудничать со мной. Предлагали помощь. Для них я был символом. Возможно, для кого-то даже героем детства.

Моего отца не волновали диссиденты, как и его последователи в том числе. Когда я был маленьким, он с утра до вечера писал коды своих программ. Чем он был занят теперь, когда творение Проявленного мира было закончено, я не знаю. Как я уже говорил, мы виделись в забегаловках на автовокзалах, и в основном говорили о всякой ерунде.