Евгения Усачева – Мёртвая петля (страница 1)
Евгения Усачева
Мёртвая петля
Глава 1
35 лет до Дня Х
Стены больницы слишком яркие и режут глаза в сочетании с ранним утром. Солнце заглядывает ко мне в палату сквозь жёлтые занавески. Я ненавижу жёлтый. А в последнее время ненавижу и солнце. Мне хочется, чтоб лили серые дожди, спускались потоками по стёклам и барабанили по подоконникам – я с детства люблю этот звук. Ночь была тяжёлой. Ночью у меня снова случилась истерика. Отец сидел возле меня, пока я не заснул. Сидел и разговаривал о жизни. Насколько это, вообще, возможно: разговаривать о жизни с психом. С почти психом. Он спрашивал, помню ли я наши походы, в которые мы ходили в детстве? Конечно, помню. Как можно их забыть? Возможно, то были единственные частицы времени, когда я ощущал себя счастливым. Счастье невозможно испытывать постоянно: счастье – лишь краткий миг, и возможно, за целую жизнь из таких мгновений наберётся лишь несколько дней. Всё остальное – бесконечная борьба за выживание. Глупо думать, что законы первобытного животного мира, из которого вышел человек, утратили свою силу. Они никуда не делись, просто обрели новую форму.
Раннее утро. Я не хочу философствовать по ранним утрам. Я, вообще, больше не хочу философствовать. Единственное, чего я хочу, так недостижимо, что мне становится страшно от осознавания этого факта. Я касаюсь короткого ёжика на голове. Я в больнице уже две недели. Это частная клиника, где за пациентами хорошо ухаживают. Но сначала, как только ЭТО произошло, Том, мой приятель, который, собственно, меня и обнаружил, сразу позвонил в службу спасения. На вызов приехали врачи из районной больницы и увезли меня именно туда. А там, в целях безопасности, всех вновь прибывших в психо-неврологическое отделение бреют налысо, на всякий случай, чтоб они не подцепили вшей, ведь некоторых пациентов практически невозможно заставить принять душ. Теперь от моей роскошной шевелюры и модной стрижки ничего не осталось. Но это малость. Ещё врач сказал, что от таблеток, которыми я отравился, у меня полетела и без того уже убитая пищеварительная система. Теперь в ближайшие месяцы меня ожидают только безвкусные супчики на воде, каши, которые я сроду никогда не ел, да отварное мясо без соли раз в неделю. И никакого кофе и сигарет! Вот это, пожалуй, самое обидное.
Мой отец курит. Курит даже в палате, широко распахнув окно. Ему всё можно. Ему всё на свете можно. Лишь одно остаётся ему недоступно: исцелить меня от боли. Это – парадокс его всемогущества.
Я ещё слишком слаб. Я даже не могу самостоятельно подняться с постели. Медсёстры поднимают меня, чтоб сопроводить в уборную в конце коридора. В первую неделю я не мог даже держать ложку и отказывался от еды, поэтому меня кормили внутривенно. Сейчас ситуация не особо изменилась. Сил стало немножко больше, но я по-прежнему не хочу жить. Отец забрал у меня телефон, чтоб я не мог смотреть на фото того Человека. Пустая мера предосторожности, ведь его лицо и так в моей памяти. Боль разрывает мою грудь. Зачем они меня спасли!
***
Я не знаю, с чего должна начинаться эта история. Я не могу найти нужных слов. Мне просто больно её рассказывать. Возможно, я так и не смогу довести начатое до конца и брошу своё повествование на середине. Поэтому заранее попрошу моих читателей не обижаться на меня.
Может, мне следовало бы начать со знакомства? Хотя, нет. Нас друг другу никто не представлял. Когда я пришёл работать в цирк, меня труппе не представляли. Как следует я познакомился с артистами уже на репетициях. Почему я выбрал цирк? Мне просто хотелось веселья и радости. Хотя, после того, через что мне пришлось пройти, я не был уверен, что цирк способен меня развеселить. И всё же я пошёл именно туда. Ещё я мог бы пойти работать в театр, например. Но актёр из меня был никакой, да к тому же, в театре довольно много грустных спектаклей, поэтому я выбрал цирк. Ещё можно было, конечно, мыть полы либо работать в похоронном бюро. Но я, опять же, выбрал цирк. Я выделывал разные акробатические трюки без всякого труда, хотя нигде этому не учился, и толпа, наивная, принимала всё за чистую монету.
Там, в цирке, я умудрился влюбиться. Но девушка, к которой я испытывал чувства, меня отвергла, и вскоре я сам убедился в том, что то была просто мимолётная легкомысленная страсть, которая не имела будущего.
Цирк располагался в большом здании, находящемся возле пересечения трамвайных путей. Один мой коллега очень любил трамваи и постоянно выкладывал их фото в соцсетях. Это было так странно, что при такой любви к трамваям и таланте сочинять музыку, он пошёл работать в цирк. Бывало, он смотрел на своих любимцев из окна гримуборной, и пока очередной из них не проедет мимо цирка, не отходил от окна. Современные трамваи были новыми и бесшумными. Не то, что советские. Они двигались так плавно, словно и не по рельсам вовсе, а просто парили над голым асфальтом, вопреки гравитации. А мне было плевать на трамваи.
Прокуренная квартира, которую я снимал по дешёвке, находилась вне досягаемости трамвайных путей. Поэтому я добирался на работу на автобусе. Мне, вообще, на многие вещи в этой жизни было плевать. Может, даже на все. Отец осуждал мой образ жизни, но ничего уже не мог поделать со своим повзрослевшим ребёнком. К тому же после всего того дерьма, что между нами произошло, мы оба боялись разрушить ту хрупкую грань доверия и близости, которая установилась между нами. Отец не жил в Городе. Он находился в постоянных разъездах по своим делам, в которые он меня никогда не посвящал. Мы вечно виделись в каких-нибудь забегаловках на автовокзалах, ели жирные пирожки и пили дешёвый растворимый кофе. Потом, вдоволь наговорившись, разъезжались кто куда. Я возвращался обратно в Город, а он снова уезжал в неизвестном направлении. Дозвониться до него было практически невозможно, поэтому я чувствовал свою тотальную заброшенность. Особенно остро она ощущалась по вечерам на кухне. Днём я никогда не курил, а вот после работы садился на подоконник и дымил до полуночи. За вечер улетало по полторы пачки. Мне, опять же, было плевать. Существенно навредить я себе не мог. Я это знал. Но, с другой стороны, и сигареты не приносили облегчения. Против моей памяти – монстра, что терзал меня в одиночестве, были бессильны любые средства.
Всё было плохо, но стало намного хуже из-за Него. Таинственный Он занял собой всю мою жизнь. Я не мог понять, что меня связывает с этим Человеком. Я боялся Его, как боялся когда-то темноты и воображаемых монстров, вылезающих из-под кровати. Иногда мне казалось, что эта опасность, которая исходит от Него, надуманная, но моя интуиция подсказывала мне совсем другое. Все два года, что мы проработали вместе, я всячески избегал Его. Даже избегал смотреть на Него. Теперь я понимаю, что это происходило вовсе не случайно: во мне срабатывал подсознательный механизм защиты, пытавшийся отсрочить неизбежное. Но однажды он дал осечку, и вся та лавина необратимости, что давила на меня с детства, обрушилась мне на голову. С самого рождения каждый мой шаг, каждое действие, вело меня именно туда, в День X. Время поменяло вектор, и всё перевернулось во мне. Многие считают меня непобедимым, однако признаюсь, в то время я был на волоске от того, чтобы сдаться. Собственно, поэтому я и оказался на больничной койке. Не просто больничной. Я решил закончить, как последний псих, осмеянный и униженный всеми, в том числе самим собой.
Я ещё раз повторюсь, что мне больно рассказывать эту историю. Но большая её часть наверняка всем хорошо знакома. Боже, всех уже тошнит от неё! И меня в том числе. Её столько раз переврали, что боюсь, в правду уже никто не поверит. Поэтому я не знаю, стоит ли приводить её здесь.
Может, лучше рассказать про цирк?
Мой приятель Том советует мне рассказывать всё с самого начала, как есть, по порядку, своими словами, и ничего не утаивая. Знал бы он, как это сложно. Но, наверное, мне всё же стоит воспользоваться его советом.
***
Что ж, я попробую…
Я пришёл в Проявленный Мир из Великой Непроявленности. Я даже не знаю, как объяснить это словами. Если допустить, что вся окружающая действительность определяется программами, согласно которым она взаимодействует и существует в неком поле, то конкретно я пришёл из пространства, в котором создаются эти самые программы.
Я не могу точно сказать, как оно выглядит. Скорее никак. Ведь как может выглядеть место, где нет пространства? Место в Нигде и Никогда, лишённое времени. Но программы наполняли объектами не только Проявленный Мир, некоторые из них делали это и в Непроявленности. Но там нет и не было ничего постоянного и незыблемого. В том удивительном месте я родился и вырос. Не спрашивайте, как. Это слишком сложный вопрос. Я могу лишь сказать, что моя жизнь на Земле – вот, что настоящее. А моя жизнь там, не уверен, была ли жизнью вообще.
Не знаю, имеют ли теперь значение все эти подробности? Мой Друг всегда говорил, что я свалился с Луны. Хотя он и сам был как не от мира сего. За не долгие два года, что длилась наша дружба, мы стали настолько родными друг другу, что считали себя братьями.
Сейчас я смотрю из окна своей старой хрущевки и понимаю, что его нет нигде. Во всём мире. Человека нет. Моего дорогого, самого лучшего Друга нет на белом свете, нет нигде. Но то, что человек умер, не означает, что надо сразу же перестать любить его. У меня ком в горле при одном упоминании о нём. А на его фото я не могу смотреть без слёз. Осталась старая чёрно-белая фотография со службы, но на ней меня нет – там мой Друг с нашими сослуживцами. Я сам лично делал это фото. А когда встал рядом, чтобы сфотографироваться, закончилась плёнка. Таким образом, нашей совместной с ним фотографии нет. Может, это и правильно? Может, так и должно быть?