Евгения Светлова-Элфорд – Медальон и шпага (страница 44)

– Или не хочешь сказать? – настойчиво спросила она.

Дэвид покраснел и быстро поднялся с дивана.

– Прости, Делия, – извинился он тоном, не терпящим возражений, – но я пойду к себе. Завтра на рассвете я должен отправиться в Оксфорд.

– В такую рань? – удивилась девушка. – Что тебе там делать?

– Меня ждет прокурор, – снова солгал Дэвид.

Делия укоризненно посмотрела на лорда Дарвела и взялась за рукоделие. Она поверила брату.

Глава 17. Крепость Сент-Джеймс

Небо просыпалось, медленно снимая серую вуаль ночи. Огненно-желтая полоса над горизонтом возвещала о рождении нового дня.

День обещал быть ясным и холодным. Серебряный иней на опавших листьях источал запах грядущей зимы. дорожная грязь, еще вчера досаждавшая путникам, скрылась под тонким зеркалом осеннего льда.

Дэвид безжалостно пришпоривал коня, не замечая колючего ветра, обжигавшего его бледное лицо. Хрупкий лед громко трескался под копытами лошади, распадаясь на мелкие острые осколки, и этот резкий стальной треск отдавался в голове Дэвида жестоким эхом отдаленных выстрелов.

Измученный бессонницей и нестерпимой душевной болью мозг Дэвида лишился ясности мышления и подчинился возбужденным чувствам молодого человека. Окружающая реальность перестала для него существовать. Она воспринималась Дэвидом как сон, как воображение, отделенное от мира мутной, туманной пеленой. Его разум сосредоточился на одной единственной, все еще не до конца осознанной мысли: “Эдвина расстреляют, расстреляют сегодня, расстреляют раньше, чем утреннее солнце поднимется над землей и заглянет в окна Рутерфорда… И когда наступит день, Эдвина уже не будет – не будет, словно никогда и не было на этом свете…”

Дэвид отказывался верить в эту страшную возможность, отказывался ее понимать. Она казалась нелепой, абсурдной, невозможной. Но это была неотвратимая, беспощадная реальность, и никакие усилия воли не могли избавить Дэвида от мучительной пытки, разрушающей его сознание.

Его охватила лихорадочная дрожь. Он закутался в плащ, намотал поводья вокруг запястья, чтобы они не выпали из дрожащих рук, и свернул с дороги на тропу, ведущую к форту Сент-Джеймс.

Единственная уцелевшая башня некогда хорошо укрепленной крепости возвышалась над деревьями темной каменной глыбой, похожей на громадный, одинокий утес. Над ее плоской, окаймленной высоким парапетом крышей, вилась тонкая струйка дыма, быстро исчезавшая в бездонной глубине утреннего, серого неба.

Подъехав к крепости, Дэвид остановился и перевел дыхание, чтобы справиться с волнением. Когда наконец ему удалось совладать с собой, он спешился и постучал в закрытые ворота.

– Что вам угодно, сэр? – спросил часовой, открыв смотровое окно.

– Я капитан Дарвел, – ответил Дэвид. – У вас должен быть приказ генерала Бредли пропустить меня в крепость.

Часовой недоверчиво покосился на Дэвида и позвал сержанта. Сержант явился через несколько минут. Он переспросил имя Дэвида, достал из кармана небольшой лист бумаги, заглянул в него, потом внимательно посмотрел на капитана, будто сомневался, тот ли это человек, чье имя написано на листе, и приказал открыть ворота.

Входя в крепость, Дэвид боялся, что ему придется давать объяснения старшим офицерам форта по поводу своего визита, признаться, что он брат герцога Рутерфорда, и терпеть сочувственные или, что еще хуже, злорадные взгляды, которые были бы для него невыносимы в эту тяжелую минуту. Но его появление в крепости никто, кроме часовых, так и не заметил. Весь свободный от несения караула гарнизон собрался во внутреннем дворе форта. Именно там и должна была разыграться последняя сцена трагедии роялистского заговора.

Дэвид привязал лошадь у ворот крепости, прошел в этот внутренний двор, встал у каменной колонны, чтобы не привлекать к себе внимание, и стал наблюдать за происходящим.

Место, где собрались военные и где обычно расстреливали осужденных военным трибуналом, представляло собой замкнутую площадку, окруженную полукруглым фасадом главной башни, двухэтажным зданием арсенала и высокой каменной стеной форта. Старый, изъеденный годами камень хранил многочисленные отметины смертоносных пуль, прервавших человеческие жизни по воле человеческого правосудия.

У арсенала в ожидании приказа прохаживались солдаты. Здесь же стояли их карабины, собранные в пирамиду у дерева. Дэвид с отвращением отвернулся от этих подневольных исполнителей приговора и поискал взглядом генерала Бредли: сэра Ричарда нигде не было. Но среди офицеров, явившихся поглазеть на расстрел роялистов, он увидел адъютанта Бредли майора Генри Эдвардса. Оживленно жестикулируя, майор рассказывал о чем-то своим приятелям, и Дэвид незаметно приблизился к их компании, чтобы подслушать беседу.

Из разговора офицеров он узнал, что роялистов привезли в крепость еще вчера вечером; что вчера их посетил генерал Бредли и уехал из форта в крайне удрученным настроении; что Кларенс Монтегю долго и упорно уговаривал герцога Рутерфорда обратиться за помилованием к Кромвелю и часовые слышали, как герцог отказался…

В речах офицеров не было слов ненависти. Достойные джентльмены обсуждали предстоящую казнь с тем наивно-жестоким любопытством, с каким вероятно, в Древнем Риме обсуждали начало гладиаторских боев.

Дэвида передернуло от этого безнравственного спокойствия. Его охватило чувство яростного негодования. Справедливый протест против казни Эдвина готов был вырваться наружу и обернуться вспышкой безудержного гнева.

Неожиданного раздалась громкая армейская команда. Солдаты повскакали с мест, разобрали свои карабины и выстроились в две короткие шеренги. Офицеры, прервав разговоры, переместились поближе к башне, чтобы не упустить ни одной подробности интересного зрелища.

Дэвид увидел, как дверь башни открылась, оттуда вышли двое военных, священник и человек в черном судейском плаще. За ними следовали Монтегю, Дуглас и Рутерфорд в сопровождении конвоя, а замыкали мрачную процессию судья Гроут и помощник прокурора Кейвуд. Эти ревностные слуги закона не могли отказать себе в удовольствии увидеть казнь людей, которых они своими стараниями обрекли на роковой конец.

Лица роялистов, как всегда, были спокойны и надменны. Они спустились по каменной лестнице во двор, с достоинством прошли мимо смотревших на них офицеров и без тени страха остановились перед строем солдат.

В крепости воцарилась гнетущая тишина.

Судейский чиновник в черном платье важно вышел вперед и торжественным голосом зачитал приговор.

Потом на сцену выступил пуританский священник, сочтя момент весьма подходящим для душеспасительного напутствия. Но роялисты наотрез отказались от его услуг, и он исчез за строем солдат с оскорбленным и злобным видом.

Командовать расстрелом должен был совсем молоденький лейтенант. Казалось крайне странным, что для исполнения смертного приговора выбрали столь юного офицера. Лицо молодого человека было бледным как полотно. Нерешительным, медленным шагом он подошел к роялистам и виноватым голосом спросил, нет ли у них каких-нибудь просьб.

– Нет, – ответил за всех Монтегю и с усмешкой добавил: – Генерал Бредли был так любезен, что удовлетворил все наши просьбы.

Когда лейтенант протянул Монтегю повязку, предлагая завязать глаза, тот с возмущением оттолкнул его руку.

– За кого вы нас принимаете? – воскликнул он. – За ничтожных трусов, подобных тем, что собрались посмотреть на наш расстрел?

– Нет, сэр, – пролепетал лейтенант, – но таков обычай.

– Дурацкий обычай! – рассмеялся Монтегю. – Ведь если я и испугаюсь, у меня не хватит времени упасть в обморок.

Лейтенант уронил повязки на землю и медленно побрел к своим солдатам. У него был такой вид, будто он сам осужден на смерть и вот-вот лишится чувств.

Первую команду он отдал так неуверенно и тихо, что солдаты в недоумении переглянулись, не решаясь выполнить приказ, и лейтенант был вынужден командовать заново.

Расстрел грозил превратиться в неумелое и неотрепетированное действие. Офицеры возмущенно зароптали, награждая лейтенанта весьма нелестными эпитетами.

Воспользовавшись общим замешательством, Дэвид отстранил стоящего впереди офицера и протиснулся вперед к шеренге солдат. Его охватило безумное желание броситься к заговорщикам и встать вместе с ними под черные дула карабинов. Отчаяние безжалостно толкало его на этот самоубийственный шаг.

Его остановил взгляд Эдвина. Герцог узнал младшего брата и едва заметно кивнул ему. Эдвин понимал, что происходит в душе молодого человека, и во взгляде герцога Дэвид прочитал жестокий упрек своему малодушию.

Новая команда лейтенант прозвучала откуда-то издалека. По лицу Дэвида заструился холодный пот, и шеренга солдат закачалась перед его глазами, как волна штормового моря. В закружившимся водовороте лиц, мундиров промелькнул дерзкий, насмешливый взгляд Монтегю, и яркая вспышка огня, полыхнувшая словно грозовая молния, погрузила мир в беспросветный мрак…

Дэвид очнулся только за воротами крепости. Он стоял возле форта и держал за повод своего коня. Он не мог вспомнить, как вышел из крепости, и понял, что какое-то время находился в полубессознательном состоянии потрясения, двигаясь и говоря только под влиянием внутренней силы рассудка.

Совершенно уничтоженный и униженный безмерным горем, Дэвид медленно пошел по пустынной дороге. Сознание так внезапно и несправедливо искалеченной жизни перевернуло его душу. Он знал, что как бы ни сложилась его дальнейшая судьба, эта ужасная трагедия навсегда останется вместе с ним. Она никогда не уйдет из его памяти, и эти страшные воспоминания будут преследовать его до последнего дня жизни.