Евгения Светлова-Элфорд – Медальон и шпага (страница 32)

– Но как же вы объясните содержание королевского письма?

– Несколько месяцев назад граф Риверс приезжал в Англию и посетил меня в Рутерфорде. Как обычно, мы обсуждали возможность реставрации королевской власти, и я высказал свои предположения. Но я не мог знать, что Риверс расскажет о нашей беседе королю, и тем более не мог представить, что высказанное в частной беседе мнение воспримут как тщательно подготовленный план заговора.

Раздражение Монтегю сменилось растерянностью.

– Если все обстоит именно так, как вы говорите, почему вы не заявили об этом суду? – спросил он.

– Кто же мне поверит, Кларенс? – усмехнулся герцог. – Как я смогу доказать, что не помогал Риверсу в организации заговора? Как я докажу, что он использовал мои идеи без моего согласия, а сам я ничего об этом не знал? Нет, это наивно, и мое заявление не вызовет ничего, кроме смеха судей.

– Но ваше имя не упоминается ни в одном документе заговора, – сказал Монтегю.

– Мое имя упоминается в письме короля, – возразил герцог. – И это самое веское доказательство моей вины. Письмо доказывает, что идея заговора принадлежит мне и главой столь неблагонадежного предприятия король изволит видеть только меня. Великолепный подарок для Кромвеля! Ему нужен был виновник – влиятельный, известный, знатный роялист, которого можно покарать в назидание всем недовольным. И он его получил в моем лице.

– Милорд, а если вам поговорить с генералом Бредли? – неуверенно предположил Монтегю. – Мне показалось, что он пытается вам помочь.

– Это была минутная слабость. Бредли слишком хороший солдат, чтобы не выполнить приказ командира. Вот увидите, Кларенс: судебная комедия закончится смертным приговором.

–Я знаю, милорд, – вздохнул Монтегю. – И эта комедия не кажется мне смешной.

На следующий день заседание суда целиком было посвящено допросу свидетелей.

– Лично у меня виновность подсудимых не вызывает сомнения, – вполголоса поделился своим мнением с Бреди судья Гроут. – Мне кажется, что в этом деле больше нечего выяснять. Но порядок есть порядок, – вздохнул он с видом человека, обреченного на пустое времяпрепровождение.

Первым вызвали капитана Уолтера. Капитан был единственным свидетелем, который знал больше, чем знало следствие, но Уолтер сдержал слово, данное Бредли. Он прекрасно разыграл роль туповатого солдафона и умело ушел от вопросов, которые случайно могли бросить тень на Фрэнсиса Говарда. Остальных свидетелей Бредли не опасался. Они не могли добавить ничего существенного к тому, о чем уже не раз упоминалось в первый день заседания.

Кейвуд допрашивал свидетелей, не проявляя особого желания восстановить истину во всех ее мельчайших подробностях. Он ограничился тем, что досадил Бредли, отыгравшись на Рутерфорде, а выдать суду Фрэнсиса Говарда было равносильно самоубийству. Бредли никогда не простил бы ему такого оскорбления, и Кейвуд предпочел не идти против воли генерал-майора.

Все члены трибунала понимали, что допрос свидетелей ведется только для проформы. Они нетерпеливо поглядывали на часы и на Гроута, давая ему понять, что пора сворачивать заседание. Офицеры спешили покинуть холодный зал и согреться кружкой вина в ближайшей таверне.

Наконец Гроут объявил перерыв, и суд удалился для вынесения приговора.

Обсуждение не заняло много времени. Все члены трибунала принадлежали к числу наиболее рьяных противников королевской власти и в разное время отличились особой беспощадностью к роялистам. Вполне понятно, что от такого состава суда заговорщики не могли ждать ни малейшего снисхождения.

Приговор был составлен в предельно коротких выражениях: Кларенс Монтегю, Аллан Дуглас и Эдвин Дарвел, герцог Рутерфорд, признавались виновными в государственной измене. Все подсудимые единогласно приговаривались к смертной казни.

Никто из роялистов не дрогнул, выслушав приговор. Жизнь, полная опасностей, научила их не бояться смерти.

Покидая зал суда, Бредли прошел мимо заговорщиков, которые должны были вернуться в тюрьму в сопровождении конвоя. Он задержался возле герцога Рутерфорда и с сожалением посмотрел на молодого человека.

– Видит Бог, милорд, – обратился он к герцогу, – я пытался вам помочь, но вы совершили досадную ошибку.

– А вы как будто хотите оправдаться передо мной? – усмехнулся Рутерфорд.

– Я хочу вам сказать, что уже ничего не смогу сделать для вас, как бы я ни хотел спасти вас от смерти.

– Я не просил вас об этом, генерал, – возразил герцог.

– Мне искренне жаль, милорд, – с легким волнением проговорил Бредли, – искренне жаль.

Рутерфорд недоверчиво покачал головой и, не ответив генералу, последовал за конвоем.

На улице у входа в суд Бредли ждали капитан Уолтер и адъютант Эдвардс.

– Сэр Ричард, – сказал Эдвардс, приближаясь к генералу, – сегодня с утра вас разыскивает какой-то человек.

– Кто он такой? – спросил Бредли.

– Я никогда его раньше не видел, а свое имя он отказался мне назвать.

– Если он не представился, то и не будем о нем больше говорить.

– Мне этот человек показался подозрительным, – сказал Эдвардс.

– Подозрительным? Чем же?

– Когда я ему сказал, что вы присутствуете на заседании суда и сегодня никого не примете, он как-то странно изменился в лице, поинтересовался, где проходит суд, и быстро ушел. После его ухода мне стало не по себе. Я пожалел, что сказал ему, где вы находитесь, и, бросив все дела, поехал сюда, чтобы встретить вас.

– Вы видели здесь этого человека?

– Да, он прогуливался возле суда.

– Как он выглядит?

– Молодой человек, с выправкой военного… А вот, кстати, и он.

Бредли повернулся в ту сторону, куда указывал адъютант: по улице шел высокий дворянин в черном бархатном костюме. Его камзол украшал белый воротник из дорогих фламандских кружев. На черном бархатном плаще блестел тонкий золотой позумент.

Незнакомец подошел к Бредли и сдержанно поклонился. Лицо дворянина показалось генералу знакомым, но он никак не мог вспомнить, где он его видел.

Это был молодой человек лет двадцати пяти, стройный, с безупречной выправкой военного, как верно подметил адъютант Эдвардс. Красивое лицо незнакомца с утонченными благородными чертами обрамляли длинные темно-каштановые волнистые волосы, которые локонами выбивались из-под бежевой широкополой шляпы, украшенной белым пером и золотой пряжкой.

– Я имею честь говорить с сэром Ричардом Бредли? – спросил незнакомец, внимательно глядя на генерала выразительными темно-синими глазами, казавшимися почти черными в тени густых темных ресниц.

– Да, сэр, – ответил Бредли.

– Я давно жду вас, ваше превосходительство.

– Что вам угодно? – надменно спросил сэр Ричард.

– Мне угодно поговорить с вами.

– Для начала, сэр, вам следовало бы представиться.

– Мое имя вам хорошо знакомо, – ответил молодой человек. – Я – капитан Дэвид Дарвел.

Глава 14. Правосудие лорда-протектора

Перед генералом Бредли стоял человек, которого он меньше всего хотел бы встретить в эту минуту. Он с удовольствием уклонился бы от разговора с молодым офицером, но сэр Ричард понимал, что первый помощник капитана на адмиральском флагмане был не тем человеком, которого так просто можно было бы убрать со своего пути.

– Я согласен выслушать вас, сэр, – обратился он к Дэвиду Дарвелу, – но, на мой взгляд, вы выбрали не самое удачное место для беседы.

– Ваше превосходительство, – с достоинством проговорил молодой человек, – было бы странным, если бы я находился в другом месте, когда решается судьба моего брата.

– Понимаю, вы намерены поговорить со мной о деле герцога Рутерфордского?

– Да.

– Вынужден огорчить вас, капитан: приговор вынесен, и я ничего не могу изменить.

– Вы хотите сказать, что суд закончился? – спросил лорд Дарвел.

– Закончился, – подтвердил Бредли.

– Так быстро? – воскликнул молодой человек. И вам хватило двух дней, чтобы рассмотреть дело о заговоре?

– Это был один из тех случаев, когда отпадает необходимость в длительном разбирательстве.

– Какое… какое решение вынес суд? – с волнением спросил лорд Дарвел.

– Сожалею, милорд, – с сочувствием проговорил Бредли, – но государственная измена – тяжкое преступление.

Лицо молодого человека дрогнуло.

– Значит, смертная казнь? – тихо спросил он.

– Да, – подтвердил Бредли.

Выразительные темно-синие глаза молодого человека вспыхнули от гнева.