Евгения Суходаева – Дар Ордена (страница 9)

Как их забыть, если я повторил их вчера несколько десятков раз.

– Повтори всё равно. Чётко и ясно. И в голове держи своё видение, когда будешь говорить.

Костёр разгорелся. Я отжался двадцать раз и снял куртку, всё ещё не зная, какую требу дам Богам.

Капище было похоже на леваду, в каких держат лошадей, только забор здесь гораздо статнее, а вход охраняли изваяния Богов. Внутри на святой земле возвышался Перун. Именно против него я стоял, повторяя слова своего заговора.

Курения растворялись по застывшему пространству, как краски по поверхности воды. Огонь трещал, от него исходило тепло.

Мерный голос жреца, обращающегося к Богам. Холод, которого я больше не чувствовал.

Я слился в единое целое с этим процессом. Стал частью послания, которое отправлялось теперь в хмурое небо. Я согласен помочь этой девушке. Я отдаю ей часть своих сил, чтобы она могла очнуться. Это и была моя треба. Я согласен помочь тебе!

Почувствовал нутром, что большего и не было нужно – просто довериться духам.

Мы ходили вокруг костра, и только Перун угрюмо смотрел на нас. Слова лились рекой, звук барабанов из коровьей кожи сотрясал крошечные облачка пара, вырывающиеся изо рта. Вдруг от пламени в разных направлениях пустились маленькие торнадо. Вихри закрученного воздуха высотой с человека разбежались и исчезли так же быстро, как появились. Это был знак Богов. Самый яркий, какой только может быть.

Я всё сделал правильно.

На улице светлело.

– Сначала поешь, – сказал Белояр. – Ты отлично справился. Она очнётся.

– Значит, всё-таки спала? – спросил я, чувствуя внезапную усталость.

– Уверен в этом.

Спрашивать «откуда он знает» бесполезно, ответ всегда один – «Боги рассказали».

Я съел две порции каши, приготовленной самой Зоряной специально для меня, и сыр, и запил всё это горячим травяным отваром с лимоном и мёдом.

– Кушай, не торопись, – приговаривала Зоряна, сидя рядом и попивая своё какао.

После этого я добрался до домика родителей, положил огромную охапку дров в камин, включил все возможные обогреватели и наконец лёг в постель. И провалился в долгий глубокий сон.

Первым восстановилось обоняние. Стойкий запах больницы прокрался в глубины сознания. Бетонная голова не желала сдвинуться с места. Я медленно приоткрыла веки и попыталась понять, что происходит.

Зрение вернулось не сразу. Сквозь пелену замусоленной реальности я, наконец, увидела потолок. Пришло осознание – случилось что-то страшное, непоправимое. Тревога сковала мышцы, дрожь пронеслась по всем костям. А потом страх сменился слабостью. Глаза передали в мозг картинку: врач снял маску и что-то сказал. Но я ничего не слышала. Размазанное лицо отрывисто меняло выражение, будто незагрузившийся фильм, застревающий в неподходящих местах.

«Ничего не получится, так что не стоит и пробовать» – тихо прозвучал в голове мой собственный голос. И я ему поверила – закрыла глаза и снова погрузилась в бесконечную пустоту, почувствовав лёгкую боль там, где раньше была голова. Теперь меня окружало чёрное пространство, в котором почему-то сохранялся запах лекарств. Сознание держалось за него. Это продолжалось всегда, долго и никогда. Пока не появился новый аромат – благоухание разных трав, такое летнее в царстве холода и ночи.

Может ли запах звучать как музыка? А быть выпуклым и приятным на ощупь? С ароматом пришёл и цвет – красно-оранжевый, похожий на след краски, растворяющейся в воде, тёплый, источающий какую-то неведомую энергию. Тогда сознание крепко зацепилось за эти новые нити, их было хорошо видно во тьме.

И барабаны. Звук барабанов. И чей-то голос.

Я согласен помочь тебе.

Я вынырнула. И вздохнула так, будто никогда не дышала до этого момента. Лёгкие запустили все шестерёнки в моём теле, поместив сознание туда, где оно и должно быть. Вдох. Выдох. Воздух в лёгких был холодным, даже мурашки застыли на коже в нерешительности. Голова раскалывалась, особенно в лобной части, глаза стали болеть, как только я их открыла.

Молочного цвета резной карниз на потолке казался привычным, хотя само место – незнакомым. Мягкое свечение торшера. Тепло кондиционера. Светлые стены. Почему же так болит голова? Я не могла пошевелиться, тело не слушалось.

Мгновение спустя в памяти показались отрывки воспоминаний. Они представляли собой груду пазлов, которые никак не хотели собираться в единое целое.

Я приподняла подбородок в надежде спрятать мигрень в подушку. Губ коснулась тонкая трубка, уходившая глубоко в нос. Я осмотрелась. Комната явно не была больничной, хотя рядом с кроватью и стояла капельница. Больше похоже на отель, со шкафами, которыми никто никогда не пользуется.

Маленький стеклянный столик с двумя стульями. Шахматная доска с расставленными фигурами. Плед, расстеленный на кресле. Рядом пуф такого же цвета и материала. А с другой стороны, деревянный письменный стол и окно за бежевыми шторами.

Просторная спальня, шире самой большой комнаты в нашем с мамой кирпичном домике. Тоска по дому пронзила сердце швейной иглой. Мне вспомнилось то недавнее прекрасное чувство, когда я пришла домой, а там порядок, скоро мой день рождения… Стоп. У меня уже был день рождения.

Эта мысль резко вернула меня в реальность. Слёзы отчего-то покатились по щекам одна за другой. Я хотела вытереть их, но руки не добрались до лица, бессильно опустились в районе груди.

Спокойствие гостиницы почему-то жутко разозлило меня. Я попыталась повернуться на бок, и у меня почти получилось, когда послышался звук открывающейся двери. Повинуясь внутреннему инстинкту, я легла ровно и закрыла глаза.

Кто-то присел в кресло у кровати. Я различила удивительно знакомый аромат разнотравья.

– Луизочка – было ласкательное имя, которым Марат называл гильотину, – прозвучал низкий мужской голос.

И воспоминания всем скопом накинулись на меня. Глупая встреча с подружками. Глупое знакомство с барменом. И вот я еду куда-то на его машине.

– А что касается тебя, Робеспьер, – продолжил он говорить какую-то ерунду. – То ты корчишь из себя умеренного, но это тебе ни к чему не послужит.

Робеспьер… Ах точно! Гюго! – мимолётом подумала я, пока голос продолжал читать. Не дыша, я открыла глаза и сразу закрыла. Действительно, в кресле расположился невредимый обманщик-бармен. Артур? Кажется, так он представился. Около шахмат стояла большая кружка, над ней витало облако пара.

– Пудрись, расчёсывайся, чистись сколько тебе угодно, корчи из себя хлыща, щеголяй бельём, завивай себе волосы. Все же тебе не миновать Гревской площади! – он выразительно читал… вслух.

Для меня? Там больше никого не было.

Я смело открыла глаза. Некоторое время наблюдала за Артуром. Брюнет с жёсткими чертами лица сосредоточенно вглядывался в книгу, потирая подбородок.

– А вот что. Ответил Робеспьер. Она нашла себе предводителя. Она вскоре станет кошмаром, – произнёс Артур и, прежде чем перевернуть страницу, мельком взглянул на меня.

Его лицо изменилось. Он моргнул и резко встал с кресла.

– Дарина!

Книга выпала из его рук.

– Что я… – попыталась сказать, но мой собственный хрип испугал меня.

– Тише-тише! Всё хорошо… – прошептал Артур, и я вспомнила, что уже слышала эти слова, и, кажется, ничего хорошего после них не произошло. – Всё прекрасно! Вы очнулись, это прекрасно! – он присел рядом со мной на кровать, оказавшись слишком близко. Я нахмурила брови.

– Могу представить, что творится у вас в голове. Я всё объясню, когда вам станет лучше. А прямо сейчас позову врача! – он встал с кровати и начал набирать сообщение на телефоне.

Это было последним, что я увидела, прежде чем в глазах помутнело, и чёрный водоворот снова поглотил меня.

Глава 6 Восстановление

Я очнулась, когда было светло. Шторы пропускали холодный свет в комнату, окрашивая её в неуютный будничный оттенок. Голова болела, но терпимо.

Мне не было страшно. Было горько.

Хотелось пить. Рядом с кроватью на тумбочке стоял стакан воды, и лежало красное яблоко. Я попыталась присесть, но мне это не удалось. Из вены у большого пальца торчал пластиковый катетер, от которого шла трубка к капельнице. Маминым больным в стационаре ставили такие.

Я вспомнила, как однажды двое рослых мужчин притащили на руках прямо к нам на кухню умирающего друга. Они положили парня на кухонный стол, и мама молча обрабатывала ему глубокую ножевую рану, а я подавала ей инструменты, поглядывая на этих странных, вымазанных кровью мужчин. Потом мама громко ругала их, как школьников: «Зашивать надо в операционной, а не на кухне!». Я совсем не помнила, как выглядели те двое, а вот раненного запомнила. У него были красивые кудрявые волосы и добрый затуманенный взгляд.

Рука больно ныла. В прошлый раз катетера не было. И тонкая трубочка из носа исчезла. Я с трудом повернулась на бок. Ощущение собственного тела медленно и тягуче возвращалось, но слабость не отступала. На капельнице было написано NaCl. Ерунда.

Я постаралась вспомнить последнее, что произошло до этой комнаты. Увидела врачей и почувствовала запах больницы, ощутила тёплый шум ветра в еловых ветках. Мама укладывала мне волосы. Всё перемешалось и превратилось в кипящий металл. Я положила руки на виски и сдавила голову. Было что-то ещё, что-то плохое. Ужасное.

Когда я окончательно села и отпила воду из стакана, прошёл, наверное, целый час. Я обнаружила себя одетой в красивую голубую пижаму. Длинные шелковые штаны и рубашка были мне точно по размеру, и точно мне не принадлежали.