Евгения Рыжий – Пока Ты читаешь (страница 3)
Сегодня полосы света солнца не казались частью общей гармонии, разве что насмешкой над ней. Запах овсянки вызывал тошноту, даже шелест газеты Смотрителя звучал особенно неровно. Вся идеальность мира, которая еще вчера казалась незыблемой, сегодня рассыпалась в пыль, оставляя лишь ощущение неестественности.
Нужно было найти ответы, прорваться сквозь стену лжи, которой меня окружили. Первым делом – газета. Единственное несовершенство, куда Смотритель позволял себе погружаться без моего ведома. Может быть, там скрыт какой-то ключ к разгадке?
Спустившись в гостиную, я увидел его на обычном месте. Сегодня он был особенно молчалив, лишь шелест страниц нарушал тишину.
– Доброе утро, Смотритель, – сказал я спокойно, но улыбки выдавить не смог. – Как спалось?
Он поднял глаза, взгляд стал более резким, оценивающим. Словно он уже знал, чем я занимался этой ночью.
– Твоя текстура сегодня неровная, Эмиль, – сказал он вместо приветствия. – Снова беспокоили сны?
– Нет, все в порядке, – ответил я быстро, слишком быстро. – Просто немного не выспался.
Он прищурился недоверчиво, но продолжать допрос не стал. Опустил взгляд на газету.
– Сегодня у тебя сеанс цветотерапии, – сказал он будничным тоном. – Нужно вернуть ровность текстуры. Устроители настаивают.
Страх перед неизвестным ужасом был сильнее страха перед непослушанием.
– Смотритель, – сказал я, стараясь сохранить спокойствие в голосе. – Я хочу посмотреть газету.
Он замер, не поднимая головы.
– Зачем тебе газета, Эмиль?
– Просто хочу посмотреть, – настаивал я, чувствуя, как напряжение сплетается в тугой комок ядовитых змей.
Пересечение взглядов. В его серых глазах теперь читалось что-то похожее на раздражение.
– Газета – не для твоих глаз, Эмиль, – сказал он твердо. – Не стоит забивать себе голову лишним. Сосредоточься на текстуре. Это твое предназначение.
– Но почему нет? Что такого в ней?
Смотритель тяжело вздохнул, свернул и отложил на столик бумагу.
– Я понимаю твое любопытство, но есть вещи, которые тебе знать не положено.
Сладкая оболочка размеренности треснула, обнажив горький привкус. Я не мог просто отступить. Не сейчас, когда правда казалась такой близкой. Протянул руку к газете, лежащей на столике, намереваясь выхватить её, пока он не успел среагировать. Глупая, отчаянная попытка. Ответное движение было почти незаметным, молниеносным, его рука перехватила мою, сжав запястье с неожиданной силой. Ему нельзя было касаться меня, и по ноющей боли в костях я осознал почему.
– Я сказал – нет, – процедил Смотритель, его взгляд стал жестче, чем я когда-либо видел. – Не испытывай мое терпение. Это не в твоих интересах.
Он не повышал голоса, не кричал, не угрожал. Но в его спокойствии, в ледяной вежливости, было что-то гораздо более пугающее. Отчаяние схлынуло, уступая место парализующей волне ужаса.
Смотритель медленно разжал пальцы, отпуская мою руку, и наваждение рассеялось. Некоторое время я глупо моргал, пытаясь соотнести увиденное с холодным выжидающим взглядом такого знакомого мне человека.
Стыд обжег щеки, заставив опустить взгляд. Слова застряли в горле, превратившись в нечленораздельное мычание.
– Извини, – прошептал я почти неслышно, не поднимая глаз. – Я не буду больше.
Смотритель слегка смягчился, удовлетворенный моим повиновением. День пошел своим чередом.
Иногда меня просили помочь с уборкой в кабинете Смотрителя для разнообразия ощущений, но после того случая с газетой этого не допускали больше недели. Я выжидал, с каждым разом видя всё более ужасающие картины в моменты помутнения сознания. И всё же, если вести себя так, как ожидают Устроители, их бдительность ослабнет.
Оставшись там в одиночестве, я спешно перебирал бумаги в верхнем ящике стола, пока не наткнулся на тонкую папку. Внутри было несколько страниц с прикреплёнными фотографиями и подписями внизу. Первый же документ, выпавший из папки, обжёг глаза лицом зеленоглазой девчонки крепкого телосложения.
«Текстура кожи: шелковистая, упругая.
Эмоциональный фон: несдержанный, позитивный.
Рекомендации: готова к потреблению.
Сорт: Премиум.»
«Потребление» резануло глаз. Я пролистал и другие фотографии, другие описания, те же слова: текстура, потребление, сорт. И вдруг моя фотография. Глаза жадно впились в строки под ней.
«Текстура кожи: исключительная, нежная, с едва уловимой мраморностью.
Эмоциональный фон: тонкий, чувствительный, склонен к рефлексии.
Рекомендации: высокая степень зрелости. Готов к покупателю.
Сорт: Эксклюзив.»
Кровь отхлынула от лица. Руки задрожали, папка выскользнула из пальцев и упала на пол с тихим хлопком. Слова плясали перед глазами, теряя всякий смысл, превращаясь в бессвязный кошмар. Все процедуры, утонченное сенсорное окружение для того, чтобы подготовить меня к потреблению, чтобы продать меня покупателю. Чтобы меня… съели.
Я стоял неподвижно, глядя на фотографию в папке. Приговор, вынесенный мне задолго до моего рождения. Вся моя жизнь, ощущения, мысли, чувства – лишь подготовка к моменту потребления.
Я – элитный сорт товара, выращенный на убой.
Медленно я опустился на колени, собирая рассыпавшиеся листы. Фотографии – зеленоглазая девчонка, улыбчивый парень с ямочками на щеках, пожилая женщина с мудрым взглядом – каждый из нас оказался товаром, выращенным на продажу, как отборный скот. Их текстуры описаны с циничной дотошностью характеристики в мясной лавке: шелковистая, упругая, нежная, мраморная… Ярлыки, которыми отмечают лучший стейк. Мы – вино, выращенное для чьего-то пиршества.
Я пролистал папку до конца, находя всё новые и новые подтверждения ужасной правды. Схемы текстурных карт тела, графики эмоциональной зрелости, рекомендации по «оптимизации текстуры» – всё это было частью системы, превращающей живых существ в пищу. И в самом конце папки список покупателей. Имена, зашифрованные символами. Среди символов категории «Эксклюзив» мелькнул один, обведенный красным – мой покупатель. Мой пожиратель. Тот, кому предназначена моя «исключительная текстура».
Сердце забилось с новой силой, но это был уже не страх, а какое-то болезненное любопытство. Кто он? Какой он, ценитель тонкой мраморности моей кожи и чувствительной рефлексии моего эмоционального фона? Образ пожирателя стал приобретать неясные очертания в воображении: нечто высшее, непостижимое. Существо, для которого моя жизнь – лишь миг наслаждения. И это представление, ужасное и притягательное одновременно, начало заполнять пустоту, образовавшуюся после крушения иллюзии.
Смотритель нашел меня в кабинете. Он остановился на пороге, его взгляд упал на папку, переместился на рассыпанные листы, поднялся на мое бледное лицо, поднятое к нему с отчаянием и немым вопросом. Лишь в его серых глазах мелькнуло что-то похожее на досаду, но быстро сменилось привычным спокойствием.
– Эмиль? – спросил он ровным голосом, делая шаг в комнату.
Я молча указал на папку, лежащую у моих ног. Смотритель подошел ближе, наклонился и поднял ее. Бегло просмотрел листы, словно проверяя, что именно я успел увидеть. Потом выпрямился и посмотрел на меня спокойно и прямо, как врач, сообщающий пациенту неизлечимый диагноз.
– Ты всё понял? – не было ни сожаления, ни тревоги в его голосе.
Я кивнул медленно, не отводя взгляда. Слова не шли из горла, спазм крепко сжал связки. Но в глазах, наверное, читалось и отчаяние, и то болезненное любопытство, которое уже начало прорастать сквозь ужас.
Смотритель вздохнул легко, словно сбросил с плеч тяжелое бремя. И в его взгляде появилась почти отеческая забота. Он присел на корточки рядом со мной и положил папку на пол.
– Не думай, что это что-то плохое, – сказал он мягко, словно утешая испуганного ребенка. – Понимаю, что сейчас тебе трудно это принять. Но посмотри на это с другой стороны. Ты – избранный. Это правда. Твоя текстура – редчайший дар. Сокровище, достойное самых высоких ценителей. Шедевр. Искусство во плоти.
Его слова звучали сладко и успокаивающе, подобно мелодии музыкальной терапии. Но внутри меня они отзывались диссонансом.
– Это великая честь, – продолжал Смотритель, словно читая мои мысли. – Не каждому дается такая возможность. Лишь единицы достигают совершенства текстуры, достойного покупателей категории «Эксклюзив». Ты – один из этих единиц. Ты – гордость этого мира. Твое существование имеет высшую цель дарить наслаждение, удовлетворять самые изысканные вкусы. Это – высшее служение, Эмиль.
Он говорил тихо, убедительно, гипнотизируя меня своими спокойными интонациями. И часть меня, уставшая от страха и неопределенности, начала поддаваться сладкому обману. Слова его звучали как мантра, убаюкивающая тревогу, заполняя новой формой гордости.
– Тот, кому ты предназначен высший из высших. Существо непостижимого могущества и совершенства. Предстать перед ним, послужить ему своей текстурой – это кульминация твоего существования.
Смотритель замолчал, глядя на меня с ожиданием. И я смотрел на него, пытаясь разобраться в собственных чувствах. Страх еще не исчез, но к нему примешалось неясное, но уже ощутимое влечение. Не любовь к человеку, а тяга к трансцендентному божеству, которому я предназначен стать пищей. К покупателю.