Евгения Рыжий – Пока Ты читаешь (страница 5)

Он смотрел на меня открыто, доброжелательно, и в его предложении не было ничего предосудительного. Скорее, простое, человеческое желание пообщаться, скоротать время в дороге, – развеять тягостное молчание купе. И я подумал, почему бы и нет? В конце концов, дорога и правда долгая, а молчание в замкнутом пространстве, как известно, может стать угнетающим, почти невыносимым. И Андрей, по крайней мере, интересный, – признаю, – и внешне весьма привлекательный собеседник. Всем нравится говорить с привлекательными людьми, даже если мы не рассматриваем их как объект сексуального интереса, – любопытная, кстати, мысль. Надо будет записать.

– Хорошо, – улыбнулся я в ответ. – Давайте познакомимся поближе. Почему бы и нет.

– Вот и отлично! – Андрей засиял улыбкой. – Я рад. Знаете, верю, – наивно верю, добавил бы я про себя, – что случайности не случайны. И каждая встреча в нашей жизни – это не просто так.

Разговор, словно ручей, зажурчал легко и непринужденно, катя свои воды по каменистому руслу. Андрей оказался интересным собеседником, эрудированным, с хорошим чувством юмора. Он рассказывал о своей работе, о случаях из практики, – наверняка приукрашенных для пущей занимательности, – о книгах, которые читает. Я тоже, в свою очередь, немного рассказал о себе, о своем, вечно недописанном романе, о туманных планах на будущее, – о тех замках из песка, что мы все так любим строить на берегу моря жизни. Время, словно бабочка-однодневка, пролетело незаметно. И тревожное напряжение, которое я испытывал в начале разговора, постепенно рассеялось. Осталось лишь приятное, легкое чувство непринужденной беседы и интересного, хотя и совершенно бессмысленного, времяпрепровождения.

Солнце уже склонялось к горизонту, заливая купе теплым золотистым светом. За окном в калейдоскопе, мелькали деревушки, леса, заснеженные поля, – все это, признаться, нагоняло легкую тоску, но тоску приятную, с оттенком меланхолии. В вагоне стало тепло, уютно, спокойно.

– Знаете, – сказал Андрей внезапно. – Мне что-то чаю захотелось. Вы не хотите разделить со мной это скромное удовольствие?

– Не откажусь, – ответил я. – Чай, право слово, сейчас бы пришелся как нельзя кстати.

– Отлично, – Андрей улыбнулся и поднялся с места. – Я сейчас сбегаю к проводнику. Какой вам чай – черный, зеленый? С лимоном, с сахаром?

– Черный, без сахара, пожалуйста, – я не любил сладости, особенно в чае, – лимон, впрочем, был бы кстати.

Андрей вышел из купе, оставив меня одного в этом теплом, уютном заточении. Это была просто случайная встреча в поезде, – мимолетное знакомство, не более. Когда мы, наконец, доберемся до Москвы, весьма сомневаюсь что еще хоть один из нас увидит другого. Наверняка забуду его имя уже через неделю.

Он вернулся через несколько минут, неся в руках два стакана в старомодных подстаканниках.

– Вот, держите, – сказал он, протягивая мне стакан, – горяченький, как поцелуй страстной любовницы. – Горяченький, не обожгитесь.

Я взял стакан, чувствуя тепло через толстое стекло граненного стакана. Сделал глоток. Крепкий, обжигающий горло, и, – странность, – сладкий чай, несмотря на мою просьбу, с легкой, едва уловимой кислинкой лимона на языке. Кажется, он, в своей любезности, не расслышал, или, скорее, проигнорировал мою просьбу насчет сахара. Ну что ж, ничего страшного, если цедить понемногу, то будет, пожалуй, даже почти не противно.

– Спасибо, – сказал я, стараясь изобразить на лице благодарную улыбку, – очень кстати.

– Рад, что вам нравится, – ответил он, садясь напротив меня со своим стаканом, – чай в дороге, знаете ли, это своего рода ритуал. Я вот что подумал,– продолжал он, словно не желая прерывать нить беседы. – Мы с вами, на мой вкус неплохо поговорили. Может быть, продолжим общение и после поездки? Не дадим нашей случайной встрече кануть в Лету.

– Можно, – ответил я, хотя недавно думал о том что никогда больше его не увижу. – Если хотите.

– Конечно, хочу, – Андрей улыбнулся, – мне действительно было интересно с вами познакомиться. Вы очень, знаете ли, интересный собеседник. И, уверен, – талантливый писатель, – хотя, признаться, я и не читал ни одной вашей книги.

– Вы тоже, – сказал я, чувствуя легкую неловкость от его комплиментов, – и, как я уже успел заметить, проницательный психолог.

– Это моя работа, – отмахнулся Андрей со снисходительной усмешкой. – Хотя, знаете ли, иногда и мне, признаться, бывает нужен психолог. Когда кажется, что все летит в тартарары. И не знаешь, что делать, куда бежать и за что уцепиться. Бывает у вас такое?

Его голос зазвучал тихо и серьезно, как у исповедника, взгляд стал тяжелым и мрачным. В словах прозвучала скрытая боль и тревога. И вдруг снова всплыло то первоначальное чувство неловкости и беспокойства, смутного предчувствия, которое я испытывал в начале знакомства с этим, таким любезным, но таким… странным.

– Бывает, – ответил я тихо, стараясь, впрочем, не смотреть ему прямо в глаза, – кто из нас не испытывал подобного? У всех, думаю, бывает. Жизнь вообще-то очень страшная штука, если вдуматься.

– Вот именно, – Андрей кивнул медленно. – а иногда она бывает, знаете ли, до боли, до безумия невыносимой, – словно пытка, что длится бесконечно. Вы не думали об этом? Серьезно думали, не просто так, мимоходом?

Его голос понизился до шепота, взгляд стал пристальным и пронзительным. Словно он пытался заглянуть мне в самую душу, увидеть все мои потаенные грехи, и вывернуть их наружу, как грязное белье. Мне стало по-настоящему страшно. Что-то изменилось в его поведении, в его тоне, в его взгляде. Казалось, что маска обаяния и вежливости начала спадать, открывая что-то пугающее.

– Думал, – пробормотал я, чувствуя, как по спине побежали мурашки. – Конечно, думал. Все думают.

– Но не все говорят, – перебил меня Андрей тихо, – не все признаются себе в этом, словно стыдятся своих мыслей, боятся признать свою слабость. Прячутся в скорлупу благополучия, думают, что они одни такие, несчастные, одинокие, испуганные. Но это, знаете ли, не так. Нас много, – тех, кто чувствует этот мрак внутри себя, – кто носит в себе эту бездну отчаяния. Вы чувствуете его?

Он не отрывал от меня взгляда, будто пытаясь загипнотизировать. В его глазах, – этих светлых, почти прозрачных глазах, – я вдруг заметил что-то нездоровое, какое-то странное мерцание, какую-то… пустоту. Меня охватил холод, который парализовал не только тело, но и разум. Что он хочет от меня?

– Не знаю, – прошептал я, стараясь отвести взгляд, – не понимаю, право слово, о чем вы говорите. Вы говорите загадками, Андрей.

– Понимаете, – Андрей натянуто улыбнулся. – Понимаете, уверяю вас, лучше, чем сами думаете. Просто боитесь признаться себе в этом, – боитесь открыть глаза на правду, что, как известно, колет глаза. Боитесь увидеть, что мир – это, в сущности, жестокое и бессмысленное место, – юдоль скорби и страданий. И в нем, увы, нет места для любви, для доброты, для сострадания, – все это лишь иллюзии, самообман, пустые слова. Есть только боль, страдание и смерть, неотвратимые, как восход солнца. И мы все, без исключения, обречены на это, – все, от мала до велика. Вы не согласны?

Его слова звучали как напев, и они проникали в самое сердце, заставляя меня сомневаться во всём, во что я верил раньше. Я сомневался в добре, свете и смысле жизни. Казалось, он разрушал все мои убеждения, оставляя меня в растерянности и унынии, в полном, непроглядном мраке.

– Нет, – сказал я тихо, но, как ни странно, твердо, – нет, не согласен. Мир не такой, как вы его описываете. Не все так мрачно, как вы говорите, – есть еще проблески света во тьме.

– Как наивно, – с горькой, презрительной усмешкой произнес Андрей, глядя на меня как на убогого глупца. – Как же вы, право слово, наивны, словно дитя. Вы просто, знаете ли, закрываете глаза на правду, прячете голову в песок, как страус. Живете в иллюзиях, в розовых снах, которые сами себе придумываете, – чтобы не видеть ужас реальности. Если подумать, – продолжал он, – это, в сущности, весьма вас оправдывает как писателя, – вы и есть профессиональный лжец. Признаться, я бы не стал читать ни одного вашего романа, – не люблю тратить время на пустяки, – но, кажется, начинаю понимать, о чем они. Рано или поздно, – заключил он, – вам придется проснуться, очнуться от сладкого морока. И увидеть мир таким, какой он есть на самом деле, – без прикрас, без иллюзий. И тогда, уверяю вас, вы, наконец, поймете, что я прав, – что нет никакой надежды, нет спасения, нет выхода. Есть лишь вечная ночь.

Он замолчал, глядя на меня долгим, тяжёлым взглядом. В купе повисла гнетущая тишина, которую нарушал лишь мерный, монотонный стук колёс. И в этой тишине я почувствовал, как страх удавом сжимает мое сердце все сильнее и сильнее. Почему я не могу шевельнуться? Почему я не могу вымолвить ни слова? Почему я так беспомощен? Как будто я и вправду попал под влияние его темного, колдовского обаяния. Я хотел возразить, – возразить хоть что-то, – объяснить ему, что он ошибается, что мир не так уж безнадежен, как ему кажется, однако…

– Я, признаться, почти решил, что вас не возьмет, – он провел рукой по своим пепельно-русым волосам, собирая непослушные пряди, и облегченно, почти радостно улыбнулся. – Вы, должен сказать, весьма крепкий экземпляр, знаете ли. Любой другой на вашем месте, уверяю вас, уже давно бы пошел пеной у рта и валялся бы на полу в купе в конвульсиях агонии.