Евгения Рыжий – Пока Ты читаешь (страница 4)

– Достаточно ли хороша моя текстура, Смотритель? – прошептал я почти неслышно. – Достоин ли я его?

Смотритель улыбнулся, услышав самые желанные слова. В его глазах отпечатались удовлетворение и похвала.

– Ты лучший, Эмиль, – сказал он уверенно, подтверждая мою избранность.

Он принял мою текстуру. И в момент поедания я не чувствовал боли, не чувствовал страха. Лишь волна тепла, распространяющаяся по телу, легкое головокружение и сладкая нега растворения. Все превратилось в розовое марево, в сладкий кошмар, в самую возвышенную форму любви к плоти.

И последняя мысль, мелькнувшая в угасающем сознании, перед тем как раствориться в текстуре Покупателя, была не о страхе и не о боли. Последняя мысль, мелькнувшая в угасающем сознании: «Я достоин».

– * * * —

… Запах ударил им в нос, как только они вошли в пещеру. В воздухе витали сырость, гниль и тошнотворная сладость. Грохот боя остался позади, за извилистыми коридорами подземного комплекса. Теперь же царила тишина, нарушаемая лишь звуком капающей воды и тяжёлым дыханием лидера отряда, который шёл впереди с зажжённым факелом. Узкие коридоры сжимали их темнотой, стены лоснились слизью.

– Иллитиды, – проворчал варвар, сморщив нос от отвращения. – Чувствую их вонь, Элрик.

– Будь тише, Гром, – шикнула эльфийка, поднимая лук с наложенной стрелой.

Коридор расширился, выводя их в небольшую комнату. На удивление, по сравнению с другими частями крепости, эта была стерильной и пустой, лишь молодое и хрупкое, словно фарфоровая кукла, тело лежало в центре. Улыбка экстатического восторга застыла на губах, закрытые глаза выражали полное удовлетворение, словно смерть стала для него высшим наслаждением.

Чародей осторожно подошел, поднял факел и взглянул на тело магическим зрением. Поморщился.

– Сильная иллюзия, – сказал он тихо. – Он умер в состоянии полного счастья.

Гром сплюнул.

– Мразь. Даже мертвых калечат.

Элрик покачал головой.

– Не калечат. Кормятся. А этот сам рад был стать их пищей. Он умер в любви.

Эльфийка вздрогнула.

– В любви к этим монстрам?

– Иллюзия, – повторил чародей тихо. – Они играют на гордыне, заставляя верить, что другого пути просто нет.

Синдром попутчика

Он вплыл в купе на предыдущей станции, извинившись за вторжение, и поставил свою небольшую, но явно качественную кожаную сумку на верхнюю полку. Андрей – имя, коим он обезоруживающе улыбнулся, был занятен; нет, пожалуй, – примечателен в самой что ни на есть превосходной степени. Высокий, подтянутый, в добротном пепельном пальто, с легкой, нарочитой небрежностью в укладке пепельно-русых волос. Правильные черты лица, открытый, если не сказать, нагло-распахнутый, взгляд светло-серых, почти прозрачных глаз – всё в нём располагало. В нём чувствовалась порода человека, знающего себе цену, и цену немалую, я бы добавил. Сердцеед, – и это, признаться, было самым невинным определением из тех, что вертелись на языке.

Улыбка у него была располагающая, но она казалась отрепетированной, словно он годами оттачивал её в зеркальном отражении, доводя до совершенства. Я назвал свое имя в ответ на его представление и тут же отвернулся к окну, надеясь, что вежливость соблюдена и разговор на этом, к моему облегчению, исчерпан. Хотелось тишины, покоя, погрузиться в серый, как мышиная шкурка, пейзаж за окном, в собственные, не менее серые мысли.

Но Андрей, видимо, привык к вниманию и общению. Он вновь прервал молчание, которое, признаться, уже начинало меня убаюкивать, и голос его – мягкий, бархатистый – окутывал, словно теплый плед в промозглый день, плед, правда, с едва заметным запахом нафталина.

– Долгая дорога, не правда ли? – вопросил он, слегка наклонив голову, – жест, призванный, вероятно, изобразить искренний интерес, хотя, скорее, походил на наклон хищной птицы, высматривающей добычу. – Куда путь держите, если не секрет?

В его интонации, в самом тембре голоса чувствовалось профессиональное, почти клиническое любопытство человека, привыкшего анализировать людей, словно бабочек под стеклом, раскладывая их на составные части, препарируя мотивы и намерения. И это любопытство не было навязчивым, но ощущалось отчетливо. Легкое прикосновение пальцев, изучающих собеседника.

– Москва, – отозвался я, не успев подавить рефлекс вежливости – проклятую вежливость! – возвращая взгляд к Андрею. – А Вы?

– Туда же, – глаза его прищурились в благостном расположении духа, улыбка стала чуть шире, обнажая ряд зубов, белых и ровных, словно клавиши рояля. – Совпадение? Может быть. Или… знак? Как думаете?

Он говорил это с таким искренним, почти детским энтузиазмом, что я невольно улыбнулся. Что ж, по крайней мере, он не был назойливым, не был вульгарен. Просто общительный. Слишком общительный для утра понедельника в полупустом купе поезда, что мчал нас сквозь унылые пейзажи.

– В знаки не особо верю, – ответил я, стараясь говорить вежливо, но отстраненно. – Просто едем в одном направлении, вот и все.

– А жаль, – Андрей развел руками в легком, почти театральном разочаровании, но тут же, словно фокусник, извлекающий кролика из шляпы, оживился. – Знаете, я вот, например, люблю искать знаки. Везде. В случайных встречах, в обрывках фраз, в погоде. Это делает жизнь интереснее.

Разговор начинал утомлять. Серый пейзаж за окном и мерный рокот стука колес были куда привлекательнее, чем эта светская пустая болтовня.

– Вы, наверное, очень серьезный человек, – продолжил он тоном теплым и участливым. – Закрытый, сосредоточенный. Что-то вас беспокоит?

Его проницательность, хоть и проявлялась в вежливой и даже льстивой манере, зудела как кожа под гипсом. Он пытался влезть в мое личное пространство, даже не спрашивая на то моего дозволения. Я вздохнул.

– Просто устал немного, – сказал я, стараясь сохранить нейтральный тон. – Работа, дорога… Ничего особенного. Обычная хандра.

– Понимаю, – Андрей кивнул, словно и правда понимал. – Усталость – бич современного мира, знаете ли. Мы все бежим куда-то, спешим, гонимся за призраками, и в итоге – выдыхаемся.

– Вы… как психолог говорите, – невольно вырвалось у меня.

Андрей слегка удивился, приподняв тонкие тёмные брови.

– А разве заметно? – спросил он с легкой иронией. – Неужели я так прозрачен?

Я пожал плечами, не зная, что ответить. В его манере говорить, в его внимательном, оценивающем взгляде, в самой постановке вопросов, – во всем чувствовалось, что он препарирует меня, словно энтомолог, рассматривающий редкую бабочку под лупой. И это начинало, признаться, действительно беспокоить.

– Может быть, – пробормотал я, стараясь замять неловкость. – Не знаю. Просто ощущение такое. Интуиция, если угодно.

Андрей улыбнулся тепло, оценив мою честность.

– Интересно, – произнес он с легкой задумчивостью. – Значит, профессиональная деформация все-таки есть. Ну что ж, буду иметь в виду. А вы чем занимаетесь?

Я поколебался мгновение. Обычно не любил распространяться о своей работе со случайными попутчиками, что возникают из ниоткуда и исчезают в никуда. Но в голосе Андрея был только искренний, как мне показалось, интерес, – хотя кто знает, что скрывается за маской искренности? – и отказывать ему было как-то… неловко.

– Пишу книги, – ответил я наконец. – Романы.

– Ого! – Андрей оживился еще больше словно пятилетка, увидевший новую игрушку. – Вот это здорово! Писатель! Как интересно, право слово, судьба нас сводит. Я всегда восхищался людьми творческих профессий. Это же наверное так увлекательно – создавать целые миры из слов.

В его голосе звучало искреннее восхищение или, по крайней мере, мастерская имитация восхищения. И это было, не скрою, приятно, бальзам на израненную душу. Обычно люди реагировали на мое признание писательской деятельности скептически, с напускным интересом или, что еще хуже, со снисходительной улыбкой. А Андрей действительно казался заинтересованным.

– Ну, не всегда так увлекательно, как кажется, – усмехнулся я, стараясь скрыть легкую гордость, что зашевелилась внутри.

– Это понятно, – кивнул Андрей серьезно. – В любой работе есть свои трудности. Но все равно, творчество – это особый дар, знаете ли. Возможность делиться своими мыслями, чувствами с другими людьми. Влиять на них, заставлять задумываться о чем-то важном. Это же огромная ответственность, я бы сказал, – ответственность, что лежит на плечах избранных.

Я, признаться, невольно проникался к нему симпатией, – словно мотылек, летящий на свет, – несмотря на все свои первоначальные опасения. Может быть, он не такой уж и плохой собеседник, как показалось мне вначале, – может быть, за маской отрепетированной вежливости скрывается что-то человечное?

– Вы много читаете?

– Стараюсь, – улыбнулся Андрей. – впрочем, кто из нас не старается? Времени, как всегда, катастрофически не хватает, но книги люблю, да. Особенно философию и английскую классику. А вы что предпочитаете? Наверное, своих коллег по перу читаете особо внимательно, с профессиональным пристрастием?

– Всякое читаю, – ответил я, – и своих коллег, и не только. Для писателя, знаете ли, важно помнить, что мир не ограничивается стенами его кабинета. Важно узнавать новое, постоянно учиться, расширять свой кругозор. Постоянно.

– Согласен полностью, – он кивнул, – мир меняется, знаете ли, с такой головокружительной скоростью, что нужно ежедневно учиться, иначе рискуешь остаться на обочине жизни. Я вот что подумал, может быть, нам стоит познакомиться поближе? Раз уж судьба, или, как вы говорите, простое совпадение, свели нас в одном купе. Можем поговорить о книгах, о жизни, о чем угодно, развеять скуку долгой дороги.