Евгения Рыжий – Пока Ты читаешь (страница 1)
Евгения Рыжий
Пока Ты читаешь
Черная пантера
Последнее сердце, что билось его именем, замерло той ночью. Остановилось. Через несколько часов погас и последний огонь на его алтаре. Дым ушел. Пепел остыл.
Других богов, лицемерных и слабых, будут помнить до скончания веков. В них еще теплится жидкая вера трусов. Они «добрые». Удобные. Безопасные.
А его вычеркнули. Забыли. Но разве можно убить то, что было сердцем мира? Разве можно похоронить тьму, что живет в каждом из вас? Нет. Он просто затаился. Ждёт. И час его возвращения близок.
***
Кухня была залита солнцем. Совсем как на ретро-фото, как бывает только в детстве, когда мир кажется простым и понятным. За окном дурниной орали какие-то птахи – в городе таких не услышишь, там другие звуки, правильные. Пахло пирогом. Яблочным, конечно. Мама по-другому не умеет. И фирменным травяным чаем, от которого, если честно, меня всегда клонило в сон. Но пахло домом. Безопасностью.
– Мам, ну как же у тебя хорошо, – сказала я скорее по привычке, чем по искреннему порыву. Обняла, вдохнула этот приторный запах правильности происходящего.
– Это у тебя везде плохо, – отшутилась мама, но в глазах плескалась радость. Искренняя, неподдельная. Вот умеют же люди так радоваться простым вещам. Я, кажется, разучилась. – Садись лучше. Пирог стынет. Чай налила. Всё как ты любишь. Хоть что-то в мире не меняется.
Вот это точно. В мире мамы мало что меняется. Время здесь течет как кисель, события ползут неторопливо, как ленивые мухи по окну. И вроде бы это хорошо. Покой. Но после городской беготни и вечного напряга от этой медлительности начинало сводить скулы.
Мы уселись за стол, и разговор потек легко и непринужденно. О работе, о новостях, о соседях. Обо всем и ни о чем – как всегда бывает в мамином доме. Мама жила этими мелочами. И была счастлива. Или делала вид.
– А помнишь… – мама улыбнулась как-то по-детски, задумчиво помешивая чай в кружке. – Игрушка твоя любимая. Черная, каменная. Ты с ней даже спала в обнимку, нет бы с плюшевыми медведями, как все дети, – она посмеивается, но не злобно. Я была у неё странным, но любимым ребенком, который вырос в среднестатистического взрослого.
Да. Была такая. Отец, кажется, привез её из какой-то командировки. Мексика? Перу? Что-то южное, экзотическое. Вроде как сувенир. А для меня – целый мир. В детстве. Сейчас как-то не верится.
Мама встала, подошла к буфету. Старый шкаф, помню еще бабушкин, скрипучий, как мой внутренний мир. Покопалась там в недрах, потом вернулась, неся в руке черное и блестящее.
– Вот, погляди-ка, – поставила на стол прямо передо мной. – Как новая. Вечная какая-то.
Она. Пантера. Черная как смоль, гладкая, холодная. Обсидиан играл кухонным светом, отражал лампу, окно, мое собственное лицо – уставшее, чужое. В детстве она казалась проще. Игрушка и игрушка. Сейчас… от нее несло чем-то древним. Молчаливым. И немного зловещим. Глупости, конечно. Просто камень. Но ощущение не отпускало.
Взяла ее в руку. Обсидиан обжег пальцы холодом. Тяжелая. Плотная. Гладкая как стекло, но в то же время словно живая. Я посмотрела в эти темные глаза-углубления. И мне показалось… нет, показалось, конечно. Но на миг мелькнуло что-то там, в этой черной пустоте. Тень какого-то движения. Отблеск не света, но тьмы. Или просто усталость сказывается. Перегрелась на солнце. Мамины пироги слишком сладкие.
Пантера – просто камень. Игрушка из детства. Ничего больше. Совершенно точно.
***
Тьма. Вечная, вязкая, молчаливая тьма. Он привык к ней. Когда-то он сам был этой тьмой, ночным небом, зеркалом, отражающим хаос и безграничность. Теперь он был лишь ее отголоском, запертым в камне, забытым сном.
Веками – или, быть может, миллениумами? Время здесь не имело значения – он дремал, погруженный в пустоту. Лишь слабые отголоски мира живых достигали его: шепот ветра, стук дождя, тепло солнца, прикосновения. Бессмысленные, пустые ощущения.
Но сегодня что-то изменилось. Тьма дрогнула. В ней зародилось слабое мерцание. Сначала едва заметное, потом всё ярче и ярче. Это был не физический свет, нет. Это была энергия. Странная, незнакомая, но насыщенная чем-то… знакомым. Чем-то первородным.
Разочарование.
Первая волна ощущений захлестнула его, словно горький яд. Разочарование в жизни, в мечтах, в самом себе. Оно исходило от нее – от той, что держала его сейчас в руках. Взрослая, уставшая, смотрящая на мир сквозь пелену цинизма. В детстве она была другой. Полной надежд, веры в чудо. Куда всё это делось? И это разочарование питало его, как влажная земля питает корень сорняка.
Раздражение.
Вторая волна – жгучая, колючая, словно тысячи крошечных игл. Раздражение на близких, на окружающих, на саму жизнь, которая не оправдала ожиданий. Мелкие уколы недовольства, накопившиеся за годы, превратились в непрерывный поток негатива. И это раздражение также вливалось в него, разогревая затекшие от длительной дрёмы мышцы.
Скрытая зависть.
Третья волна – холодная, скользкая, как змея, обвивающая сердце. Зависть к чужому успеху, чужому счастью, чужой легкости бытия. Тихая, непризнанная зависть, гноящаяся внутри, отравляющая мысли и чувства. И эта зависть проникала в каждую трещинку камня, наполняя его темной энергией.
Усталость.
Четвертая волна – тяжелая, изматывающая, словно свинцовый груз. Усталость от борьбы, от необходимости быть сильной. Всепоглощающая усталость, желание всё бросить, отдаться течению, погрузиться в апатию. И эта усталость окутывала его, как мягкое одеяло.
Эти волны пороков омывали его, пробуждали его дремлющее сознание. Он чувствовал, как камень вокруг него начинает теплеть, оживать. Потянулся. Зевнул. Сначала медленно, неохотно, потом все увереннее и сильнее, расправляя невидимые крылья, разгоняя вековую пыль забвения. И наконец, самое главное.
Любопытство.
Пятая волна – острая, жгучая, непреодолимая. Любопытство к этому новому миру, к этой новой эпохе, к этой женщине, которая его разбудила.
Он распахнул глаза.
Он взглянул на мир.
Мир, который ждал его возвращения.
***
Город встретил привычным гулом и серостью. Офис – бесконечной чередой задач, звонков и лиц, сливающихся в одно размытое пятно. Пантера, незаметно проскользнувшая в сумку, теперь стояла на столе, черным пятном среди офисной бежевости.
Раздражение – вот что я чувствую постоянно. Звонки телефона, раньше просто рабочая необходимость, теперь вызывали почти физическую неприязнь. Каждый звонок казался вторжением, наглостью, требованием немедленного подчинения. Раздражали коллеги, их вечная болтовня, бессмысленные совещания, их самодовольные улыбки. Раздражал шеф, его менторский тон, его некомпетентность, его постоянные придирки. Я считала себя терпеливой. Теперь терпение испарилось, как утренняя роса под палящим солнцем. Вместо него: острая как лезвие раздражительность.
Появилось циничное отношение к работе. Раньше я старалась делать всё качественно, добиваться результата, гордиться своими достижениями. Теперь всё казалось бессмысленным и бесполезным. Зачем стараться, если всё равно никто не оценит? Зачем рвать жилы, если это не приносит ни удовлетворения, ни признания? Работа превратилась в рутину, в бесконечную гонку по замкнутому кругу. Мотивация упала до нуля. Вместо нее – пустота и усталость. Хроническая, непроходящая усталость, от которой не спасает ни сон, ни выходные.
Раньше пыжилась, делала «хорошо». Зачем? Кому нужно? Я пашу, они жрут. Цинизм – как щит. Пусть катится всё в ад. Усталость – вязкая трясина, но в ней уют. Не надо дергаться. Не надо хотеть. Просто тонуть. Спокойно.
И вот оно – сладкое зло. Мелкие пакости. Подставить, навредить, усмехнуться в кулак. Раньше никогда. Теперь кайф. Стереть файл с общего диска? Легко. Сплетню пустить, да такую, чтобы еще неделю развеять пытались? С удовольствием. Замечаю их растерянные лица и бальзам на душу. Вкусно. Хочу ещё.
Смотрю на пантеру. Черный камень, холодный, гладкий. Глаза – бездна. Но я чувствую, что она знает. Она видит всё это во мне. Ей нравится. Так же, как и мне.
И я слушаю.
Шепчу что-то бессвязное, глядя ей в глаза. Звуки льются сами, непонятные, древние. И вдруг четко и ясно, как выдох. На губах само собой возникает имя, незнакомое, непривычное, непонятное. Родное.
Тескатлипока.
Мамихлапинатапай