Евгения Рокудо – Где заканчивается сон Творца? (страница 9)

Люмена кивнула. Развернулась. Пошла к выходу. У самой арки остановилась. Обернулась.

Итер стоял у камина, тёмный силуэт на фоне угасающего пламени. В одной руке – бокал, другая – в кармане брюк. Смотрел на неё. Молча.

– Спасибо, – сказала Люмена. Тихо. Искренне. Впервые за тысячелетия – кому-то спасибо.

Он улыбнулся. Улыбка была тёплой. Почти человеческой.

– Иди уже, богиня. А то вино стынет.

Она вышла.

Финис ждал там же, где она его оставила. Стоял, прислонившись к стене, и смотрел куда-то вдаль – сквозь камень, сквозь миры, сквозь время. Базальт за его спиной казался мягче, податливее – смерть умела договариваться даже с камнем. При её появлении повернул голову.

– Жива, – констатировал он. Голос сухой, как пергамент. Но в уголках глаз – тень улыбки.

– А ты сомневался?

– Я вообще теперь ни в чём не уверен. Даже в том, что камни должны быть твёрдыми.

Она подошла ближе. Встала рядом. Плечом к плечу – холодная ткань его одеяний и тепло её кожи. Чувствовала, как её тепло медленно перетекает в него, согревая ткань, согревая холод под тканью. Или ей только казалось. Странный контраст. Странная близость.

– Он сказал, ты самый хороший из нас, – произнесла Люмена. – Потому что меньше всех цепляешься за себя.

Финис усмехнулся. Коротко. Безрадостно. Усмешка, которой научился у смертных – те тоже часто усмехались, когда было слишком больно плакать.

– Хороший. Смерть не может быть хорошей. Она просто есть.

– Ты не просто смерть. Ты провожатый. Ты сад имён. Ты…

– Я тот, кого придумали, чтобы забирать души. А теперь выясняется, что моя собственная душа – тоже чей-то сценарий. Так какой смысл цепляться за себя, если себя, возможно, не существует?

Люмена взяла его за руку. Холодные пальцы дрогнули, но не отдёрнулись.

– Ты существуешь, – сказала она твёрдо. – Я тебя вижу. Я тебя чувствую. Ты здесь, рядом со мной, говоришь со мной. Твои пальцы холодные. Это реально. Этого достаточно.

Финис посмотрел на неё долгим взглядом. В глазах цвета выцветшего неба плескалось что-то, чему Люмена не знала названия. Может быть, надежда. Может быть, её отражение.

– Ты изменилась, – сказал он тихо. – Пока была там. Стала… теплее, что ли.

– Выпила твоего вина.

– Вино тут ни при чём. Вино просто согревает горло. А ты согреваешься изнутри.

Они помолчали. Где-то далеко, в глубине чертогов, шелестели страницы – книги читали сами себя. Где-то ещё дальше, в мире за стенами, наступал вечер – Солюм чувствовал бы его приближение, если бы вообще сейчас что-то чувствовал.

– Пойдём, – сказала Люмена. – Надо им рассказать. Всё.

Финис кивнул.

Они пошли по коридору вдвоём. Молча. Рука в руке. Богиня рассвета и бог смерти. Тепло и холод. Начало и конец. Вместе.

Свет здесь был другим. Не рассветным, не золотым – серым, больным, как перед долгой грозой. Люмена не сразу поняла: это она сама перестала светить. Ушла в чертоги Финиса – и унесла с собой утро. Белла встретила их у дверей.

Богиня войны стояла в боевой стойке – ноги на ширине плеч, рука на рукояти меча, взгляд острый, как лезвие. Но Люмена видела: под этой броней, под этой сталью, под этой идеальной выправкой – дрожит что-то. Маленькое. Беззащитное.

– Долго, – сказала Белла вместо приветствия. Голос хриплый, будто она не говорила, а кричала всё это время про себя.

– Много было разговоров, – ответила Люмена, оглядывая зал. Здесь ничего не изменилось снаружи – те же колонны, тот же стол, тот же лунный камень. Но внутри, под кожей реальности, всё скрежетало.

– Солюм с ума сходит. Сидит в своей тени, которой нет, и смотрит на руки. Уже час. Ни слова.

Они вошли в зал.

Солюм сидел на полу у колонны. Не в тени – колонна отбрасывала длинную полосу мрака, но он сидел сбоку, на свету, и тупо смотрел на свои ладони. Поворачивал их то так, то этак, словно искал что-то, чего не мог найти. Словно впервые увидел, что они пусты. Что между пальцами не струится вечер, что линии на коже – просто линии, а не карта сумерек.

При их появлении поднял голову. Глаза – тёмно-карие, почти чёрные – были пустыми. Красные искры в глубине погасли. Без них лицо его казалось чужим. Чьим-то неудачным портретом.

– Я не чувствую заката, – сказал он тихо. – Совсем. Солнце там, за окном, садится. Я знаю это. Помню, как должно быть. Но не чувствую. Как будто внутри выключили свет.

Белла стиснула рукоять меча так, что костяшки побелели. Меч дрогнул – сталь, помнившая тысячу битв, вдруг стала лёгкой, как игрушка. Бесполезной.

– Я тоже не чувствую войны, – выдохнула она. – Была стычка в Нижних мирах, час назад. Два клана сошлись из-за воды. Я всегда чувствую такие вещи – за версту, за тысячу вёрст. А сейчас… тишина. Как будто войны больше нет. Как будто я больше не нужна. Как будто меня выключили из уравнения.

Она посмотрела на Люмену. В стальных глазах плескался ужас. Тот самый, что бывает у солдат, когда они остаются без приказа в кромешном аду.

– Что с нами происходит?

Люмена шагнула в центр зала. Встала так, чтобы видеть обоих. Финис остался у входа – тень среди теней, молчаливый свидетель.

– Садитесь, – сказала она. – Я расскажу всё, что узнала. Это займёт время. И это будет больно.

Белла и Солюм переглянулись. Сели.

Люмена начала говорить.

Она рассказывала долго. О том, что сказал Итер про Создателя – как тот выложился досуха и уснул. О том, что будить его можно, но страшно. О том, что проснувшись, он может не узнать их, может отвернуться, может стереть. О том, что Финис знал правду и не сломался – потому что у него есть сад имён, настоящих имён, которые никто не отнимет.

Она рассказала про Итера. Про то, что он сам не знает, кто он и откуда. Про его одиночество, которое длится вечность. Про то, как он смотрел в огонь и молчал.

– Он поможет, если мы решим будить, – закончила Люмена. – Но решение за нами. Только за нами.

Тишина повисла в зале тяжёлая, густая, как та, что пела в коридорах Финиса.

Белла сидела, вцепившись в подлокотники кресла. Лицо её, всегда острое, всегда решительное, сейчас казалось высеченным из серого камня.

– Значит, наш создатель – спящий художник, который нас бросил, – произнесла она медленно. – А этот, Итер – такой же сирота, как мы, только старше. И мы должны решить: будить или нет.

– Да.

– А если разбудим – он может нас уничтожить.

– Может.

– А если не разбудим – так и останемся игрушками, про которые забыли.

– Да.

Белла замолчала. Смотрела в одну точку. Меч на поясе дрожал мелкой дрожью.

Солюм поднялся с пола. Подошёл к окну – огромному, во всю стену, откуда открывался вид на миры. Закат догорал за горизонтом, разливая по небу багровые и золотые полосы. Красиво. Страшно. Пусто.

– Я чувствую это только глазами, – сказал он тихо. – Понимаю, что красиво. Но внутри – ничего. Никакого отклика. Как будто я смотрю на чужую картину.

Он обернулся.

– Если он нас создал такими – зачем? Зачем делать бога заката, который не чувствует заката? Бога войны, которая не слышит битв? Богиню любви, которая…

Он осёкся. Посмотрел на Люмену.

Она кивнула.

– Которая не умеет любить, – закончила за него. – Я знаю. Я тоже это чувствую. Всю жизнь изучала любовь со стороны, а внутри – пустота. Думала, это моя особенность. Моя сила. А оказалось – конструкция.

Финис шагнул вперёд.

– Конструкция, – повторил он. – Но это не отменяет того, что мы сделали. Тысячелетия любви, подаренной смертным. Тысячелетия битв, которые Белла направляла так, чтобы гибли не все, а только те, кто должен. Тысячелетия закатов, что Солюм делал прекрасными, даже когда сам их не чувствовал. Это было по-настоящему.

– Откуда ты знаешь? – спросила Белла.