Евгения Рокудо – Где заканчивается сон Творца? (страница 7)

Бокал звякнул снова. Итер, кажется, наливал себе ещё.

– А ведь он сделал её специально такой, – сказал он вдруг тихо, почти шёпотом. – Любопытной. Наблюдательной. Вечно изучающей людей, потому что внутри себя – пустота. Он знал, что рано или поздно она захочет узнать, кто она. И тогда… тогда либо сломается, либо станет чем-то большим.

Тишина.

– Ставки делаются, господа, – усмехнулся Итер сам себе. – Я ставлю на слом. Слишком много в неё вложено красоты. Слишком мало – стали.

Люмена стиснула зубы. Челюсть свело судорогой. Зубы были настоящими. Она чувствовала их – каждый, до единого, чувствовала язык, нёбо, гортань. Весь этот хрупкий механизм, который умел говорить, дышать, кричать. Значит, хоть что-то в ней было реальным.

– А война? – спросил вдруг Итер, и Люмена поняла, что он обращается к книгам. Или к призракам, что жили между страниц. Или к самому миру, который, возможно, слышал его сквозь камень и сон. – Белла. Сталь. Дисциплина. Он сделал её идеальным солдатом. Никаких сомнений, никаких рефлексий. Только долг и меч. И знаешь, что самое смешное?

Он засмеялся. Смех был тёплым, почти человеческим, но Люмена расслышала в нём нотку горечи. Так смеются над старыми шутками, которые перестали быть смешными тысячи лет назад.– Она единственная, кто мог бы его разбудить. Если бы захотела. Если бы пробилась сквозь слои сна и позвала. Но она не позовёт. Потому что она – солдат. А солдаты не будят генералов. Они ждут приказов. Даже если генерал спит вечность, а враг уже стоит у ворот.Страница. Ещё одна.

– Солюм. Закат. Тайны. Вечно в тени, вечно прячется. Он думает, что скрывает правду от других. А на самом деле всю жизнь скрывал её от себя. Потому что если бы он заглянул в самую глубокую свою тайну, то увидел бы…

Итер замолчал. Так долго, что Люмена решила – он уснул. Или устал говорить. Или понял, что сказал слишком много. Или ушёл. Или растворился в воздухе, как и появился.Но голос раздался снова. Совсем другой. Тихий. Почти нежный. Таким голосом говорят с умирающими.

– Он увидел бы, что его создали вторым. После неё. Как тень. Как дополнение. Как вечер, который нужен только для того, чтобы утро казалось ярче. И он знает это. Где-то так глубоко, что сам себе не признаётся. Поэтому и прячется в тенях – ищет место, где его существование оправдано. И не находит.Бокал звякнул в третий раз. Или это было что-то другое? Люмена не поняла.

– А Финис, – продолжил Итер, и голос его вдруг стал серьёзным, без тени усмешки. – Финис – единственный, кто понял с самого начала. Он не спрашивал «кто я?». Он спросил «зачем я?». Потому что знал: ответ на первый вопрос ничего не меняет. А ответ на второй – меняет всё.

Шорох. Итер, кажется, встал. Люмена услышала шаги – мягкие, почти неслышные, но всё же различимые на каменном полу.

– Я сказал ему, – произнёс Итер тихо. – Всё сказал. И знаешь, что он сделал? Он пошёл в свой сад. Тот, где вместо деревьев – имена. И сел там. Просто сел. И сидит до сих пор. Осмысливает.

Пауза.

– Тысячелетия провожать души, и вдруг узнать, что твоя собственная душа – тоже чей-то сценарий. Это кого угодно сломает. А он сидит. И молчит. И смотрит на имена. Потому что они настоящие. Все эти люди, что умерли – они настоящие. Их боль, их радость, их любовь – настоящие. Даже если их создал кто-то сверху, они прожили это сами. И он, Финис, был с ними в последний миг. Это не отнять.

Шаги приблизились к двери. Люмена вжалась в стену, затаила дыхание.

– Она стоит там и слушает, – сказал вдруг Итер. Негромко. Буднично. Точно так же он мог бы сказать «дождь пошёл» или «вино закончилось». – Богиня рассвета. Люмена. Прижалась к стене, как нашкодившая смертная девочка, и слушает. Дышит через раз. Боится.

Сердце Люмены пропустило удар.

– Заходи уже, – позвал Итер. Голос его звучал устало и вместе с тем ласково. – Всё равно всё слышала. А подслушанное наполовину хуже, чем недослышанное. Особенно когда речь о тебе самой. Заходи, я налью тебе вина.

Тишина.

Люмена стояла, прижатая к стене, и чувствовала, как холод базальта проникает сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь золотое свечение, прямо в ту пустоту, о которой говорил Итер.Она могла уйти. Просто развернуться и уйти – Финис не выдаст, коридор тёмен, шаги бесшумны. Итер, возможно, даже не станет её удерживать. Зачем ему?Но тогда она никогда не узнает. Ни о трещине, в которую проникает свет. Ни о том, что её создали любопытной специально. Ни о том, кто она на самом деле – слом или что-то большее.

Она поправила волосы. Идеальные. Золотые. Чужие. Пальцы дрожали. Шагнула в арку.

Свет библиотеки ударил в лицо – тёплый, живой, красноватый. Пахло старыми книгами, вином и чем-то ещё. Тем, от чего у Люмены перехватило дыхание.Правдой.

В кресле у камина сидел Итер. Он был без пальто – бросил его на спинку соседнего кресла. Рубашка, тёмная, расстёгнутая у ворота, открывала ключицы и край татуировки – сложный узор, уходящий под ткань. Волосы растрёпаны, падают на лоб, закрывают глаза. В одной руке – бокал с тёмно-красным вином, в другой – раскрытая книга в переплёте из чёрной кожи.

– Садись, – сказал он, не поднимая глаз. – Вино Финиса – единственное приличное во всех мирах, что я видел. Он сам его делает. Из чего – не спрашивай, я не знаю. Но пьётся как слёзы богов.

Люмена не двинулась с места. Итер поднял глаза. Золотые искры в тёмной глубине плеснулись, разгораясь теплом.

– Боишься? – спросил он просто.

– Да, – ответила Люмена.

Голос её звучал ровно. Красиво. Мелодично. Но где-то глубоко внутри механизм скрежетал так, что казалось – ещё слово, и шестерёнки разлетятся.

Итер улыбнулся. Улыбка была тёплой. Почти человеческой.

– Это правильно, – сказал он. – Страх – единственное, что доказывает: ты живая. Даже если тебя создали, даже если ты чья-то фантазия – страх, настоящий, липкий, холодный, его не подделать.

Он поднял бокал, сделал глоток. Посмотрел на неё поверх стекла.

– Ты слышала, что я говорил. Хочешь спросить что-то ещё? Или сразу перейдём к главному?

Библиотека Финиса дышала. Книги на полках перелистывали себя сами – тихий, шелестящий звук, похожий на шёпот многих голосов. В воздухе пахло старым пергаментом, воском и чем-то ещё – тем самым отсутствием запаха, которое всегда сопровождало бога смерти. Но сейчас этот не-запах перебивался другим: тёплым, пряным, чуть сладковатым. Вино. И ещё – сам Итер. От него пахло дальними мирами, кострами и озоном после грозы. Пахло жизнью в царстве смерти.

Она села в кресло напротив. Не в то, где лежало пальто – подальше. На самый край. Спина прямая, руки на коленях, волосы струятся по плечам золотым водопадом.

Итер наблюдал за ней с ленивым интересом. Отпил вина. Ждал.

– Ты сказал, что он спит, – начала Люмена. Голос звучал ровно, но где-то под рёбрами всё дрожало. – Наш создатель. Тот, кто… придумал нас.

Итер кивнул. Молча. Не помогая.

– Почему?

– Устал, – пожал плечами гость. – Это не метафора. Он действительно устал. Представь, что ты рисуешь картину тысячу лет. Вкладываешь в неё всё – каждую эмоцию, каждую мысль, каждую каплю себя. А когда заканчиваешь, внутри не остаётся ничего. Пустота. Ты пустой сосуд, который когда-то горел.

Он отпил ещё.

– С ним так и случилось. Он выложился досуха. Слишком любил этот мир. Слишком много вложил.

– А ты?

– Что – я?

– Ты тоже творишь миры, – Люмена смотрела ему в глаза, не отводя взгляда. В золотых искрах плясало пламя камина. – Не боишься так же… выложиться?

Итер усмехнулся. Криво. Одним углом рта.

– Я творю иначе. Мимоходом. Как дышу. Там, где я прохожу, остаются миры, но я не вкладываю в них душу. Они – просто следы на песке. Прилив придёт – смоет. Я давно перестал оглядываться.

– Значит, ты не способен любить свои творения?

– Я способен не привязываться. – в его голосе впервые проскользнула сталь. – Это важный навык, когда ты бессмертен и живёшь вечность.

Люмена помолчала. В камине треснуло полено, брызнули искры. Тени на стенах дрогнули, перестроились, стали другими.

– Можно ли его разбудить? – спросила она тихо.

– Можно, – ответил Итер легко. – Вопрос – нужно ли?

– Что значит «нужно ли»? Он наш создатель. Если он спит – мы сироты. Если он проснётся…

– Если он проснётся, – перебил Итер, подаваясь вперёд, и тени на его лице стали резче. – он может не узнать вас. Может не узнать этот мир. Может посмотреть на то, что создал, и ужаснуться. Или разочароваться. Или просто отвернуться снова, потому что смотреть на старое творение скучно, когда внутри пустота, готовая к новому.

Голос его стал тише, но твёрже.

– Ты думаешь, разбудить – значит спасти? А вдруг разбудить – значит потерять последнее, что у вас есть? Сейчас он спит, но он есть. Где-то там, в колыбели миров, он дышит, он видит сны, может быть, иногда чувствует вас. А проснётся – и уйдёт. Насовсем.

Люмена смотрела на него. В свете камина лицо Итера казалось высеченным из тёмного камня – острые скулы, резкая линия челюсти, тени под глазами. Красивый. Опасный. Одинокий.

– Ты боишься, что он уйдёт, – сказала она вдруг. – Не мы. Ты. Ты боишься, что если он проснётся, ты потеряешь единственное существо, которое было тебе ровней.

Итер замер. На одно мгновение – крошечное, почти неуловимое – золотые искры в его глазах погасли. Осталась только тьма. Глубокая, древняя, бесконечная тьма существа, которое видело слишком много, чтобы удивляться, и слишком мало, чтобы согреться. А потом искры вспыхнули снова. Он улыбнулся. Широко. Почти искренне.