Евгения Рокудо – Где заканчивается сон Творца? (страница 5)

И у этой отраженной Люмены были чужие глаза.

– Кто ты? – прошептала она.

Итер склонил голову набок. Жест был странно знакомым – она сама так делала, когда разглядывала людей.

– Я? – переспросил он. – Я тот, кто помнит ваше начало. И тот, кто, возможно, станет свидетелем вашего конца.

Пауза. Ровно такой длины, чтобы сердце успело сделать три лишних удара.

– А еще я чертовски давно не пил нормального вина. Настоящего, терпкого, чтобы драло горло и напоминало, что ты живой. У вас здесь есть такое? Или боги питаются только амброзией и чужими молитвами?

Никто не ответил. Тишина в тронном зале длилась вечность.

А потом Финис шагнул к гостю и сказал то, чего никто не ожидал:

– Пройдем в мои чертоги. Я хочу поговорить с тобой наедине.

Итер усмехнулся, и усмешка эта была теплой, почти человеческой.

– Смерть всегда была самой умной, – сказал он. – Пошли, старик. Поболтаем.

Они вышли. А боги остались. И мир вокруг них больше никогда не будет прежним.

Дверь за ними закрылась без звука.

Это было неправильно – двери в чертоги Финиса всегда звучали. Они должны были звучать. Тысячелетия назад Люмена специально слушала этот звук: глухой, тяжелый, окончательный. Звук, после которого кто-то никогда не возвращался. А сейчас створки сомкнулись бесшумно, равнодушно, навсегда. Тишина ударила по барабанным перепонкам как высота.

В зале пахло рассветом. Её рассветом. Тем самым золотым, теплым, обещающим. Но впервые за тысячелетия Люмена не чувствовала в этом запахе себя. Он висел в воздухе отдельно, как чужая одежда, которую на тебя надели, пока ты спал.

Она подошла к столу. Провела пальцем по тому месту, где стоял Итер. Камень под рукой был холодным. Ледяным. Лунный камень не мог быть ледяным – он всегда хранил тепло ночного света. А сейчас он выстыл, как выстывает печь, в которой никогда не разводили огонь.

– Люмена.

Голос Беллы прозвучал странно – без металла. Богиня войны стояла у своего кресла, и меч в её руке всё еще был обнажён. Лезвие дрожало. Тонко, едва заметно, но Люмена видела – по стали бежала мелкая дрожь.

– Убери меч, – сказала она тихо.

– Что?

– Убери. Он тебе не поможет.

Белла посмотрела на клинок так, словно видела его впервые. На стали проступил иней. В тронном зале, где не бывало зимы, где сама Люмена каждое утро разгоняла холод, на мече богини войны цвёл белый, колючий иней.

– Это я? – спросила Белла. Голос её дрогнул. – Я сделала?

– Ты не можешь делать холод, – ответила Люмена. – Ты – война. Ты – жар битвы, пот, кровь, горячая сталь. Ты не умеешь морозить.

Они посмотрели друг на друга.

В глазах Беллы, стальных, всегда ясных, сейчас плескалось что-то мутное. То, чего Люмена не видела у неё никогда. Белла не знала этого выражения, но Люмена – знала. Она видела его у смертных. Когда тем сообщали, что их ребёнок мёртв. Когда приговорённому зачитывали приговор. Когда любовь уходила и не возвращалась. Это было лицо человека, которому сказали правду.

– Я не умею морозить, – повторила Белла механически. – А он умеет. Этот… гость. Он вошёл и принёс холод. А я просто стояла рядом.

Она уронила меч. Сталь грохнула о камень, и звук этот был таким обычным, таким человеческим, таким неправильным для богини, что Люмену передёрнуло.

– Соберись, – приказала она. Голос её звучал ровно, красиво, но внутри всё скрежетало так, что казалось – ещё мгновение, и механизм рассыплется. – Мы боги. Мы правимэтим миром тысячелетия. Мы…

– Мы ненастоящие, – перебил Солюм.

Он стоял в тени колонны. В той самой тени, где прятался всегда. Но сейчас Люмена впервые заметила: тени у него не было. Совсем. Тень была только от колонны – длинная, острая полоса. А тело Солюма, пронзенное утренним светом, не отбрасывало ничего. Оно просто… висело в воздухе, как пыль в солнечном луче.

– Солюм, – позвала она. – Твоя тень…

Он посмотрел вниз. Долго смотрел на пол, где должно было быть черное пятно, а была только золотая плитка. Потом поднял глаза.

– Её нет, – сказал он просто. – И я не знаю, почему. Я всегда знал, почему всё происходит. Тайны мира – они были моими. Я читал их, как книги. А сейчас… я открыл себя и увидел чистую страницу.

Он улыбнулся. Улыбка была страшной – тонкой, кривой, без тепла.

– Знаешь, что самое смешное? Я всю жизнь хранил тайны. Думал, что знаю всё. А оказалось, главная тайна – это я сам. И я о ней даже не догадывался.

Люмена шагнула к нему. Хотела коснуться, утешить – она же богиня любви, она должна уметь утешать. Но рука замерла в воздухе. Потому что она вдруг поняла: она не знает, как это делается. Все её тысячелетия наблюдений за людьми, все собранные коллекции вздохов и поцелуев – это была теория. А практики не было. Никогда.

Она умела заставлять людей влюбляться. Но не умела любить сама.

– Что нам делать? – спросила Белла. Голос её окреп – богиня войны брала себя в руки, хваталась за знакомое, как утопающий за соломинку. – Мы должны что-то делать. Собрать совет. Призвать других богов. Допросить этого… Итера.

– Допросить? – Солюм хмыкнул. – Ты видела его глаза? Ты чувствовала, что случилось с воздухом, когда он вошёл? Мы не можем его допросить. Мы даже не можем его коснуться. Он – наш создатель. Точнее, друг нашего создателя. А мы…

Он не договорил.

В зале снова повисла тишина. Та самая, от которой немеют кончики пальцев. Та, что поёт низкой, вибрирующей нотой где-то под рёбрами.

– А мы – игрушки, – закончила Люмена за него.

Слово упало в тишину, как камень в воду. Круги пошли сразу – по лицам, по мыслям, по самой реальности, которая вдруг стала зыбкой, как болотная ряска.

Игрушки. Она произнесла это вслух. Богиня рассвета, богиня любви, та, чьё имя высекали на свадебных амулетах и чей образ рисовали на стенах храмов, – сказала про себя: игрушка. И мир не рухнул.

Небо не упало на землю. Солнце не погасло. Реки не потекли вспять. Ничего не случилось. Просто в груди, там, где всегда горел тёплый золотой свет, вдруг образовалась пустота. Маленькая. С игольное ушко. Но достаточная, чтобы сквозь неё потянуло холодом.

– Финис ушёл с ним, – сказала Белла. – Зачем?

– Финис всегда был умнее нас, – ответил Солюм. – Он понял, что сопротивляться бесполезно. Или что узнавать правду нужно первому. Или…

Он замолчал.

– Или что? – спросила Люмена.

Солюм посмотрел на неё. В глазах его, тёмно-карих, почти чёрных, горели красные искры – последний свет заката.

– Или ему всё равно. Пойми: если мы – творение, если у нас есть создатель, который нас придумал, то Финис – смерть. Его создали, чтобы забирать души. А если души – тоже творение? Если всё, что он делал тысячелетиями, – просто часть чужого сценария? Что ему тогда остаётся?

Люмена вспомнила глаза Финиса. Серо-голубые, прозрачные, как вода. В них всегда была усталость. Глубокая, космическая усталость существа, которое видело слишком много концов. А теперь оказалось, что он и сам – чей-то конец. Нарисованный. Придуманный.

– Мы должны пойти за ним, – сказала она вдруг.

Белла уставилась на неё, как на безумную.

– К Финису? Сейчас? Когда там этот… этот…

– Именно поэтому. Мы не знаем, что он говорит Финису. Не знаем, что выйдет из их разговора. А Финис – единственный из нас, кто может сохранить голову. Потому что ему терять нечего.

– А нам есть что терять?

Вопрос Беллы повис в воздухе. Честный. Страшный. Без ответа.

Солюм качнулся от колонны. Шагнул к Люмене. Ближе, чем подходил обычно. Настолько близко, что она почувствовала запах вечера – сухой, пряный, с ноткой дыма.

– Ты права, – сказал он тихо. – Нам нужно идти. Но не всем сразу. Если мы ввалимся толпой, он либо замолчит, либо скажет то, что мы не готовы услышать все одновременно. Кто-то должен пойти первым.

– Я пойду, – сказала Люмена.

– Почему ты?

Она задумалась. Всего на мгновение. Но в это мгновение вместилось всё: тысячелетия наблюдений за чужой любовью, коллекция разбитых сердец, холод под рёбрами и это новое, липкое, мерзкое чувство, которое она не могла назвать, потому что никогда его не испытывала.

– Потому что я должна понять, – ответила она наконец. – Если я – богиня любви, но сама не способна любить… если это не моя вина, а конструкция… если меня такой создали… я должна это знать.