Евгения Рокудо – Где заканчивается сон Творца? (страница 3)

– Знаешь, что самое смешное? Я всю жизнь хранил тайны. Думал, что знаю всё. А оказалось, главная тайна – это я сам. И я о ней даже не догадывался.

Люмена шагнула к нему. Хотела коснуться, утешить – она же богиня любви, она должна уметь утешать. Но рука замерла в воздухе. Потому что она вдруг поняла: она не знает, как это делается. Все её тысячелетия наблюдений за людьми, все собранные коллекции вздохов и поцелуев – это была теория. А практики не было. Никогда.

Она умела заставлять людей влюбляться. Но не умела любить сама.

– Что нам делать? – спросила Белла. Голос её окреп – богиня войны брала себя в руки, хваталась за знакомое, как утопающий за соломинку. – Мы должны что-то делать. Собрать совет. Призвать других богов. Допросить этого… Итера.

– Допросить? – Солюм хмыкнул. – Ты видела его глаза? Ты чувствовала, что случилось с воздухом, когда он вошёл? Мы не можем его допросить. Мы даже не можем его коснуться. Он – наш создатель. Точнее, друг нашего создателя. А мы…

Он не договорил.

В зале снова повисла тишина. Та самая, от которой немеют кончики пальцев. Та, что поёт низкой, вибрирующей нотой где-то под рёбрами.

– А мы – игрушки, – закончила Люмена за него.

Слово упало в тишину, как камень в воду. Круги пошли сразу – по лицам, по мыслям, по самой реальности, которая вдруг стала зыбкой, как болотная ряска.

Игрушки. Она произнесла это вслух. Богиня рассвета, богиня любви, та, чьё имя высекали на свадебных амулетах и чей образ рисовали на стенах храмов, – сказала про себя: игрушка. И мир не рухнул.

Небо не упало на землю. Солнце не погасло. Реки не потекли вспять. Ничего не случилось. Просто в груди, там, где всегда горел тёплый золотой свет, вдруг образовалась пустота. Маленькая. С игольное ушко. Но достаточная, чтобы сквозь неё потянуло холодом.

– Финис ушёл с ним, – сказала Белла. – Зачем?

– Финис всегда был умнее нас, – ответил Солюм. – Он понял, что сопротивляться бесполезно. Или что узнавать правду нужно первому. Или…

Он замолчал.

– Или что? – спросила Люмена.

Солюм посмотрел на неё. В глазах его, тёмно-карих, почти чёрных, горели красные искры – последний свет заката.

– Или ему всё равно. Пойми: если мы – творение, если у нас есть создатель, который нас придумал, то Финис – смерть. Его создали, чтобы забирать души. А если души – тоже творение? Если всё, что он делал тысячелетиями, – просто часть чужого сценария? Что ему тогда остаётся?

Люмена вспомнила глаза Финиса. Серо-голубые, прозрачные, как вода. В них всегда была усталость. Глубокая, космическая усталость существа, которое видело слишком много концов. А теперь оказалось, что он и сам – чей-то конец. Нарисованный. Придуманный.

– Мы должны пойти за ним, – сказала она вдруг.

Белла уставилась на неё, как на безумную.

– К Финису? Сейчас? Когда там этот… этот…

– Именно поэтому. Мы не знаем, что он говорит Финису. Не знаем, что выйдет из их разговора. А Финис – единственный из нас, кто может сохранить голову. Потому что ему терять нечего.

– А нам есть что терять?

Вопрос Беллы повис в воздухе. Честный. Страшный. Без ответа.

Солюм качнулся от колонны. Шагнул к Люмене. Ближе, чем подходил обычно. Настолько близко, что она почувствовала запах вечера – сухой, пряный, с ноткой дыма.

– Ты права, – сказал он тихо. – Нам нужно идти. Но не всем сразу. Если мы ввалимся толпой, он либо замолчит, либо скажет то, что мы не готовы услышать все одновременно. Кто-то должен пойти первым.

– Я пойду, – сказала Люмена.

– Почему ты?

Она задумалась. Всего на мгновение. Но в это мгновение вместилось всё: тысячелетия наблюдений за чужой любовью, коллекция разбитых сердец, холод под рёбрами и это новое, липкое, мерзкое чувство, которое она не могла назвать, потому что никогда его не испытывала.

– Потому что я должна понять, – ответила она наконец. – Если я – богиня любви, но сама не способна любить… если это не моя вина, а конструкция… если меня такой создали… я должна это знать.

Она поправила волосы – идеальные, золотые, живые. Руки дрожали. Впервые за тысячелетия руки дрожали.

– Останьтесь здесь, – сказала она. – Если я не вернусь…

– Что? – спросила Белла. – Что тогда?

Люмена посмотрела на дверь, за которой скрылись Финис и гость. На дверь, за которой, возможно, ждала правда. Или безумие. Или пустота.

– Если я не вернусь, – сказала она тихо, – значит, правда тяжелее, чем мы думали. И тогда… тогда решайте сами, хотите ли вы её знать.

Она шагнула к выходу. Светильники в зале дрогнули. Тени на стенах ожили, потянулись к ней длинными пальцами. Но Люмена не обернулась. Сзади молчали боги. Впереди молчала дверь.

Она толкнула створку. За дверью оказалась тишина. Не та тишина, что бывает в пустых залах, и не та, что наступает после ссоры. Это была тишина-существо. Густая, тёплая, живая. Она дышала. Она слушала. Она ждала.

Коридор уходил вперёд и вниз – Финис всегда жил глубоко, под толщей камня, ближе к тем, кого провожал. Воздух здесь был плотнее, пах сырой землей и чем-то, что можно назвать тленом. Стены здесь были сложены не из лунного камня, как в цитадели, а из чёрного базальта, гладкого, отполированного временем до зеркального блеска. На стенах горели светильники, но свет их был странным – не золотым, не белым, а сероватым, как предрассветные сумерки.

Люмена пошла вперёд. Шаги её были бесшумны – даже здесь, на камне, даже в тишине. Она всегда умела ходить так, словно не касалась пола. Но сейчас это умение казалось чужим. Наведённым. Кем-то прописанным в её природе.

Ты – чья-то фантазия.

Голос Итера звучал в голове, как звучит колокол – долго, гулко, не замолкая.

Нарисовали. Вдохнули жизнь. А потом про вас забыли.

Она остановилась. Прижалась ладонью к стене. Базальт под пальцами был холодным, но не ледяным – хранил тепло глубоких слоёв земли. Люмена закрыла глаза. Сосредоточилась на себе. На том, что внутри.

Золотой свет горел. Тёплый, ровный, знакомый. Но теперь она прислушивалась к нему иначе. Искала швы. Стыки. Места, где один кусок прилеплен к другому.

Ничего. Или она не умела их видеть. Или их не было. Или…

– Ты пришла быстрее, чем я думал.

Голос Финиса раздался из темноты впереди. Люмена открыла глаза.

Он стоял в арке, ведущей в библиотеку. Один. Итера видно не было. Финис выглядел как всегда – седые волосы, бледная кожа, глаза цвета выцветшего неба. Но что-то изменилось. Что-то в том, как он стоял. Как смотрел. Как молчал.

– Где он? – спросила Люмена.

– В библиотеке. Пьёт вино и читает книгу, которую я запретил открывать даже себе.

– Какую книгу?

Финис усмехнулся. Усмешка была тёплой – последний луч перед закатом.

– Ту, где написано моё имя. Настоящее. Не то, что я носил тысячелетиями.

Люмена шагнула ближе. Коснулась его руки. Кожа Финиса была прохладной, как всегда, но под ней чувствовался ток – жизнь, которой у смерти быть не должно.

– Ты веришь ему?

Финис посмотрел на неё долго. Очень долго. Так смотрят на тех, кого собираются оставить.

– Он знает вещи, которые невозможно знать, – ответил он наконец. – Он назвал мне имена. Все. Те, что стёрты из памяти мира. Те, что я сам забыл, потому что хранить их слишком долго – пытка. Он помнит каждое.

Пауза.

– А ещё он показал мне свои руки. Там, под кольцами, – ожоги. От творения. Такие же, как у Него. Как у того, кто спит.

– Ты видел Создателя?

– Нет. Но я чувствовал его. Когда Итер говорил, я чувствовал рябь. Как будто где-то глубоко, на самом дне мира, кто-то вздохнул во сне.

Люмена сжала его руку. Крепче, чем следовало. Финис не отдёрнул.

– Что нам делать? – спросила она. Голос её дрогнул – впервые за весь день. – Я не знаю, что делать. Я всегда знала. Я – богиня. Я дарила любовь. Я решала судьбы. А сейчас я стою в коридоре и чувствую, что мои руки – не мои.

– Твои руки – твои, – ответил Финис. – Даже если тебя создали, это не отменяет того, что ты сделала. Тысячелетия любви, подаренной смертным. Тысячелетия рассветов, которые ты зажигала. Это было по-настоящему. Потому что мы чувствовали это по-настоящему.

– А если наши чувства – тоже часть сценария?