Евгения Райнеш – Шальная Крада (страница 68)
Кречет уже ничего не говорил. И она тоже… не могла дышать. Не хотела, чтобы это начиналось или кончалось.
Руки Волега были холодными, как вечные ледники, а губы жгли раскаленным пламенем. Он согревал дыханием ее плечи и дышал прерывисто и тяжело, словно все еще был в бесконечном бреду — там, на кровати Крады в Заставе, и это его воспаленное состояние так и не закончилось, осталось навсегда.
— Сейчас, а то потом… — он словно прощался, и у Крады тревожно забилось сердце.
Так близко… Никто никогда не был так близко к Краде.
Между сердцами, бешеными толчками стремящимися друг к другу, оставались только одежда и кожа, а потом и одежды почему-то не стало. Ледяная рубашка, вставшая колом, сменилась сильным и теплым, это было так упоительно, что Крада закрыла глаза. Он, Волег, недавно рубил дрова, и она помнила, как блестели капли пота под солнцем на изрубленных самоистязанием рубцах.
— Будет ли вообще это потом?
Его голос звучал так хрипло, что казался почти незнакомым.
Крада вдруг почувствовала, как изнутри через все кости, мощи, кожу прошел и вырвался невидимый глазу свет. Он, этот теплый свет, сливался с таким же растворяющим все на своем пути отблеском души Волега.
— Прости меня…
Мягкое и горячее коснулось ее губ. Вместе с дыханием знойного ветра ворвалось кружащее голову смятение, на мгновение стало невозможно ни говорить, ни думать.
— Да за что? — губы тут же опухли, их щипало.
— За все прости… — и опять невозможно ответить.
Жарко. На остром, звенящим предзимьем воздухе так жарко!
Неумелые губы Волега оставляли горячий след на ее коже, и огонь проходил глубже, с каждым поцелуем проникая ближе к сердцу, которое трепетало, как пойманный в силки заяц. И два их света наползали друг на друга, мешались в ярчайшую радугу.
Они трогали друг друга касаниями неумелых подростков, жар сжигал тела, но никто из них не знал, что делать дальше для утоления желания. И этот трепет, и пыл постепенно заменили собой непорочность.
Но вдруг прошло что-то неровное, шершавое, скрябануло по разгоряченной коже. Крада открыла глаза и увидела рваный воспаленный шрам на груди кречета. Он горел ненавистными углами, когда-то охраняющими не менее ненавистное око. Краду словно опять окатило жгучей озерной водой, она содрогнулась, и Волег, конечно, почувствовал это.
Он положил ладонь на ее глаза, прошептал:
— Не смотри…
Крада отвела его руку, тронула, едва касаясь кончиками пальцев, кожу на кровавых росчерках. А потом наклонилась и легонько поцеловала.
Волшебство момента отступило, наваждение пропало. Было и стыдно, и жалко: все закончилось. А через минуту пришло облегчение: как вовремя!
Потому что появилась Рита с огромным мягким полотном, чтобы закутать Краду.
— Эй, — закричала ведьма. — Чего мерзнете? Марш в дом! Стол накрыт.
Ягушка имела очень странное, но полезное свойство — небольшая снаружи, внутри она как бы расширялась, открывая все новые коридоры и горницы, словно отращивала их по мере необходимости.
Когда они вернулись из бани, оказалось, что ягушка приросла еще парой-тройкой горниц. Рита устроила Краду в небольшой и уютной девичьей светлице. На кровати с резной спинкой лежало яркое покрывало из веселых лоскутов, на окне чуть покачивались прозрачные занавески из тонкого невесомого полотна. Краде тут же захотелось пощупать ткань, такой воздушной она еще никогда в жизни не видела.
— Это не морок? — недоверчиво оглянулась на Риту.
Ведьма покачала головой:
— Самая настоящая. Один заезжий торговец из дальней страны расплатился за услугу. Такой нет ни в Чертолье, ни в Славии. Даже в той стороне, откуда она родом, — очень редкая, ее собирают на скалах у глуби, где живут особенные пауки. Торговец рассказывал, что их паутина прозрачная, но очень прочная, сносу ей нет.
— Такая редкая и на окно? — удивилась Крада.
— Это еще одна ее особенность: ткань обязательно должна храниться на солнце и ветре. Если спрятать в сундук — быстро испортится.
— Надо же, — покачала головой девушка, не в силах оторваться от нежной невесомости, которую она все оглаживала в ладонях. — Каких только чудес не бывает!
Рита засмеялась:
— Твоя правда.
День прошел незаметно, уже клонился к вечеру. Крада, распаренная и объевшаяся, зевнула, выпуская из рук нежную паутину.
— Да ты совсем валишься с ног, — сказала ведьма. — Надеюсь, твои сны будут сладкими.
— Я не вижу снов, — пожаловалась Крада.
— Совсем? — ведьма внимательно посмотрела на нее.
Девушка кивнула.
— Что-то подобное я сразу увидела в тебе, — покачала головой Рита.
— Что?
— Глухую стену, образно говоря. Я чувствую, что кто-то сознательно закрыл твой путь в иную память.
— Что значит — путь? И иная память? Это вообще — плохо?
Ведьма уже знакомым жестом мягко потрепала ее по макушке:
— Все зависит от того, хотели ли тебя защитить от чего-то невыносимого или не пустить туда, куда ты должна прийти.
— В весты меня уже не пустили, — напомнила Крада.
— Это явление того же порядка, — Рита прямо обожала изъясняться несуществующими и абсолютно непонятными словами. — Я мало что знаю о богах, только чувствую. Иногда больше, чем хотелось бы. Так вот, в тебе я чувствую очень древнее, такое, что заглянуть в него невыносимо жутко. И в то же время — теплое, родное. Очень светлое. Не знаю, как тебе это объяснить… В моей жизни когда-то давно был человек, к которому я чувствовала то же самое… Ладно, девочка, прости, если напугала тебя. Ложись-ка ты спать… А у нас с Волегом еще много дел. Отдыхай.
Рита вышла из горницы. И это даже обрадовало Краду. Ей хотелось остаться одной с того самого момента, как ледяные руки Волега на берегу озера прожгли ее через кожу. Во время ужина она не могла ни смотреть на него, ни не смотреть. Что-то перевернулось в Краде, когда он то ли схватил ее, то ли схватился за Краду с таким отчаяньем, словно прощался навсегда.
Ведьма весь вечер косилась на их припухшие, сразу обветрившиеся губы, но молчала.
Крада хотела подумать о том, что же случилось, и как быть теперь дальше, но провалилась в глубокий сон, едва коснулась подушки, от которой шел запах трав. Мелисса и лаванда. Как не узнать — батюшка набивал постель тем же.
Несмотря на то, что Крада сообщила Рите о своей особенности не видеть снов, в эту ночь ей все-таки приснилось. Второй раз в жизни, если считать ту странную дрему в виталище у Лукьяны.
Волег. Он стоял перед ней на коленях, по пояс голый и окровавленный, а из спины у него торчали два обрубка от крыльев. Редкие слипшиеся перья щетинились острыми лезвиями, незажившие срезы сочились черно-зеленым гноем.
— Прости меня, Крада, — как совсем недавно на берегу озера сказал Волег, но в этот раз в нем не было жара, а только одна сплошная боль. — Я предал тебя… Или не тебя… Я запутался…
Далеко в лесу ухал филин. Крада вскочила на кровати, словно ее подбросило. Если это то, что люди называют «сном», она ничего такого больше никогда не хочет испытывать.
На лбу выступил пот, а во рту все пересохло. Крада встала, босиком вышла из светлицы. Помнила: в большой горнице стояла бадья с родниковой водой, в ней плавал ковш. Девушка осторожно, чтобы никого не разбудить, прошла по выросшему накануне коридору. И у самой горницы остановилась. Во всей избе было темно, нигде не горело ни лучины, но здесь кто-то беседовал.
Крада прислушалась.
— Какого шиша, Волег! — в голосе Риты не было привычной насмешки. Она звучала очень жестко. — Я пошла тебе навстречу, когда ты решил пойти снискать славы в князевой дружине. Хоть и против предков, да и сама честь князя Славии — вещь очень сомнительная, тем не менее, я на все закрыла глаза. Подвергла и тебя, и себя огромному риску. Но — шиш с ним — твое счастье мне всего дороже. Но зачем полез в самое нутро гнусности? Не ожидала от тебя…
— Я не знал, что это окажется она, — как бы Волег не храбрился, а выстоять два круга против Риты у него точно была кишка тонка. Голос-то еще не начал срываться, но звучал виновато. — Что будет такая, думал: поганая, страшная, порочная. Что подвиг совершаю во имя князя. А тут… Ты видела? Глаза — озера, вся нараспашку, всем кидается помогать, дурочка наивная…
Кого, интересно, кречет с таким чувством дурочкой костерит?
— Поздно, Волег, — опять донесся до Крады приглушенный голос Риты. — Что бы ты ни предпринял, самое гадкое уже сделано. Это не исправить никак. Точка невозврата пройдена. Она не простит, когда все равно узнает, что ты…
— Я остановлю это, — ответил Волег упрямо. — Она не пойдет…
— Но зачем тебе тогда возвращать зеницу? Ты можешь не выжить. Мало кто решается на это и один-то раз. Уходите в Городище или к Капи, там вас никто не тронет, не посмеет, ты же знаешь… И не говори ей, тогда все обойдется. Что в Славии затевалось, там и останется.
Крада не видела, но ей показалось, что Рита скорбно качает головой. О ком ведьма говорила «Узнает»? Что такого ужасного совершил кречет?
— Я вернусь, — после недолгой паузы ответил он. — Один. Если не вернусь, другого пришлют. И это дело чести, Рита. У меня есть честь. Я готов ответить за то, что не оправдал.
— Это выйдет тебе боком… Может, даже…
— Рита, я все равно сделаю то, что решил. Выполни мою просьбу и еще… Задержи Краду как можно дольше. Пожалуйста.
О, а теперь они говорят о ней. Это вообще становится все интереснее и интереснее. Зачем Рита должна ее задержать? Не иначе, как Волег задумал что-то очень опасное.