Евгения Райнеш – Шальная Крада (страница 69)

— Там — смерть. Я не могу допустить…

— Ладно, — Рита вздохнула. — Все равно же по-своему поступишь. Стара я стала, не удержать теперь тебя.

— Будто когда-то могла, — хмыкнул Волег. — И прекрати выпрашивать любезности. Сама знаешь, все еще очень хороша.

— А все-таки, — в голосе ведьмы прорезалось раздражение, — когда припекло, ты, мой голубь сизый, сам все знающий, к матери прибежал…

— Прибежал, — вдруг покорно согласился Волег.

— Что ж, — вздохнула Рита, — с тобой делать, упрямый ты мой? Выпей плакун-травы. Сейчас и начнем, что тянуть, если ты уже решил? Если не я, то кто другой хуже сделает.

— Да, — согласился, поднимаясь, Волег. — И времени почти не осталось. Кстати, отец приходил. Спасти пытался.

— А ты?

— Отказался…

Крада метнулась обратно в светлицу, забралась под одеяло и крепко-крепко зажмурила глаза. Еле успела — в коридоре раздались чьи-то шаги, скрипнула дверь. Пришедший порог не переступил, Крада слышала дыхание. Потом развернулся и пошел прочь.

Сон получился неприятный, тревожный. От такого не отдохнешь, даже после тяжелой дороги. Несмотря на мягкий обволакивающий аромат мелиссы и лаванды, которыми явно была набита подушка, глаза открылись резко, как только первые робкие отблески рассвета лизнули окно. Крада поднялась так, словно ее подбросило.

Все вокруг дышало напряжением. И сама ягушка переминалась с ноги на ногу. Очень осторожно, стараясь никому не помешать, но все равно от ее движений позвякивали горшки на полках друг о друга, и половицы потряхивало.

На крыльце сидела Рита в белой исподней сорочке до пят, шапочке и галошах. На светлом полотне алели брызги свежей крови. Она жадно курила толстую самокрутку, от которой едко и дурманяще пахло полынью.

— А как ты? — удивилась Крада, садясь рядом. — Полынь куришь-то? Она же самое верное дело против нелюдей?

— Так то же против нелюдей, — устало сказала Рита, не глядя на нее. — А я — совсем иное дело.

Краде стало не по себе от того, как глухо и безжизненно звучал сейчас ее обычно насмешливый, по-девичьи звонкий голос.

— Что случилось? — спросила она ведьму. — Где Волег?

Не стоило притворяться, что она ничего не понимает.

— Одна давняя глупость, — покачала головой Рита. — Он… Ему плохо сейчас. Очень плохо.

Потом внезапно посмотрела на Краду ожившим взглядом и пусть печально, но улыбнулась.

— Ты мне очень напоминаешь одного человека, — сказала вдруг она. — Единственное время, когда я не была одинокой. Странно да? Вокруг нас может быть множество всяких разных людей, некоторые близкие по духу, некоторые — родные по крови. Но так получается, что только с кем-то одним ты близок по-настоящему. Моя подруга…Она такой была. Ясное солнышко, ее все в нашей селитьбе любили. Душа чистая-чистая, я хоть и ребенком, а чувствовала: свет от нее словно неземной шел, а в то время и сила древняя, такая же, как и в тебе. Дружили мы крепко. Обе сироты, родители сгинули, жили вместе. Все делили на двоих — радости и беды. Была она мне роднее всех родных, сестрами звались. Только…

Бледное от усталости и бессонной ночи лицо Риты резко потемнело.

— Шла славийская рать через нашу селитьбу. Возвращалась без победы, злая, на мирных отыгрывалась. И князь славийский, тогда еще щенок совсем, увидел мою сестру. Забрали, собаки поганые, на утеху с собой увезли. И никто…

Темное лицо Риты пугало и в то же время вызывало разрывающую сердце жалость. Крада молчала, чувствуя — вот не надо ничего говорить сейчас.

— Никто во всей нашей селитьбе за сестру не вступился. Попрятались по домам, сидели как мыши. Я…

Рита откинула прядь нечесаных волос. Под ней поверх обрубка уха шел старый уродливый шрам.

— Разве может хрупкая девушка остановить десятину дюжих ратаев?

— А ведьма — может? — шепнула Крада.

Она не могла отвести взгляд от шрама. Рита покачала головой, привычным жестом спрятала под прядью уродство.

— Ведьма… Я ж тогда только силу набирала. Особенно уязвимой была. В меня ведовство тяжело входило, металась в лихорадке, сестра ночи у моей постели не спала. Не могла я ничего. А те, что по избам попрятались…

Ведьма задохнулась от старой боли.

— Она же для них… Никогда не отказывала в помощи. За стариками ходила, детей нянчила, последний кусок нищему отдавала. Я лежала тогда в пыли, с моей кровью перемешанной, подняться не могла. В голове — боль и темнота, и копыта лошадей, что мою сестру увозят — звонко так, словно каждый шаг в мой затылок впечатывают. И в тот момент почему то я не так на лиходеев славийских зла была, как на тех, с кем с самого рождения бок о бок жила. В общем…

Рита вздохнула, прикрыв глаза.

— Прокляла я селитьбу, Крада. И так прокляла, что… Не в себе была, а кто бы в такой момент на моем месте разумом бы не помутился? А как только в себя пришла, собралась и ушла. Одна, в лес. Здесь всему и училась.

Она ухмыльнулась углом рта, жест вышел злым.

— Жить захочешь, знаешь ли, быстро науку постигнешь.

— Но Волег… — тихо спросила Крада.

— Это позже уже, — тряхнула Рита головой. — Побывал у меня как-то один… залетный.

— Мне знакомый сказал, что у Волега кровь — Семаргла-бога, — осмелела Крада.

— Какой такой? — прищурилась ведьма. — Слишком у тебя сведущие знакомые.

— Так, один… — Крада не стала выдавать Ярыня.

— Ну, если честно… Есть немного. Встречались как-то… Но Волега не поэтому мое проклятие не задело. То, что жуткими событиями воплотилось потом в Крылатом. А затем как зараза по всем окружающим селитьбам пошло. Я узнала не скоро. А когда узнала, попыталась исправить. Только обратного хода это проклятие не имеет.

— А что с селитьбой случилось? — затаив дыхание, спросила Крада.

Глава десятая

В середу хоронить, а он в окошко глядит

Рита долго молчала, прежде чем ответить.

— Призвала я Упырьева князя на их головы, — сказала наконец, а Крада охнула. — С этого все и началось. Голодные покойники заполонили всю округу. Очень подходящий для призвания момент выдался. Нечисть, которую Славия огнем и мечом выжигала, вглубь Чертолья ушла. Да ты и сама знаешь. К вашей Капи поближе. Упырям раздолье — гуляй-не хочу. Все Пограничье в их распоряжении.

— А с твоей сестрой… Что с ней стало?

— Сгубили… Перекинули на коня, да и увезли. Последний раз я ее видела почти неживую. Или неживую. В лице — ни кровиночки, белые пряди — красным красны, и рука свешивается — тоненькая, кисть узкая, а ногти до основания обломаны. Так билась, все о нелюдей источила. Как эту руку увидела, словно что-то в меня вселилось. Завыла, да и выплюнула с зубами и кровью проклятье. А вместе с ним и что-то из души харкнула.

Ведьма опять помолчала. Мертвенная чернота сошла с Ритиного лица, постепенно возвращалась нездоровая бледность. Ей было очень плохо, и переходы из воспоминаний в реальность только чередовали болезненные состояния, нисколько не облегчая их.

— Ты ночь не спала явно, — сказала Крада. — Отдохни…

Рита словно не слышала ее. Только достала из кармана еще одну самокрутку. Снова резко запахло жженой полынью.

— Я узнала о том, что проклятье подействовало, через много-много лет. Редко с людьми встречалась, не очень интересовалась происходящим в мире. И Волег родился, не до этого было. Ты же знаешь, что он — кречет?

— Знаю…

— Так вот, в нашей селитьбе крылатыми почти все рождались с незапамятных времен. У меня самой крыльев не было, ведуны и ведуньи этого дара лишаются. Волег родился, я все гадала: ведун или полетный? Так как две линии в нем одной слились. А когда поняла, что крылатый, не знала: то ли радоваться, то ли огорчаться. В общем, своих забот хватало. Слышала иногда: упыри расплодились, что крысы в урожайный год, да сначала не связывала никак. Не верила еще в свою силу. Что вот так проклясть могу. А потом… Там же и малые дети были, и девки молодые, и старики. Что они могли против вооруженной рати? Несправедливость это с моей стороны.

Рита обхватила голову, самокрутка выпала из ее рук, да так и осталась лежать, тлея и распуская уже приглушенный запах полыни.

— Проклятие оно же в два конца действует. Пришло время, и в меня ударило. Волег, как только подрос, стал на ту сторону границы летать. Возвращался задумчивый, сначала меня все про их проклятое око расспрашивал, а потом замолчал. Мне бы насторожиться, а я, дура, обрадовалась, что перестал голову чепухой забивать. А однажды как снег свалился, заявил: уходит в рать князя Славии. Уверовал он в неусыпное око. Да куда ему, крылатому? Его ж сразу, как первый раз обернется, — на костер. Там с этим разговор короткий. Погань все, что за рамки обычного выходит. Он от меня отрекся. Вот в этой самой избе и отрекся, прямо посреди горницы.

— Око ты в него зашила? — сглотнув, спросила Крада. — И первый раз, и… опять?

— А куда мне было деваться? — горько спросила Рита. — Так он обращаться не мог. Может, и не вычислять…

Волег — славийский ратай. Он лгал ей. А еще целовал, там, у озера. И она, Крада, уже с таким волнением о нем думала. Как же стыдно!

— Мне нужно с ним поговорить, — Крада вскочила. — Срочно!

Рита схватила ее за рукав.

— Ты не сможешь сейчас. Ночью я поместила око обратно. Он без сознания, и на восстановление потребуется время.

— Зачем?

К чему Крада это спросила? Как сейчас разница…

— Он должен вернуться назад, — сказала Рита. — Крада, послушай… Что бы ни случилось дальше, знай. Он не хочет для тебя ничего плохого. И готов даже жизнью… Да что там жизнью! Свободой ради тебя готов пожертвовать. А для птиц свобода, знаешь, важнее всего…