Евгения Райнеш – Шальная Крада (страница 70)

— Да при чем тут я, — с досадой уронила Крада. — Он свободой, значит, сперва для славийского князя пожертвовал. Мне соврал — заблудился, а сам у Капи… Что он там делал?

— Плохое, — понуро согласилась Рита. — Но думал — хорошее. Он до недавнего времени считал, что поступает правильно. И только недавно понял, что не прав. Ты можешь это простить? Подожди…

Она не дала Краде возразить:

— Просто подожди, не делай скоропалительных выводов…

— Каких? — Крада открыла рот, забыв на мгновение о своем негодовании.

— Скоропалительных. Ну, быстрых, необдуманных то есть. Подумай сама. Ничего плохого же не случилось?

— Ну… — задумалась девушка. — Меня изгнали из вест, но Волег здесь не при чем. Это вообще еще до его появления. Так что… Может, он передо мной не виноват ни в чем, но зачем он врал?

— А ты потом выслушай, как он все объяснит. И на спокойную голову все рассуди. Обещаешь?

Крада кивнула.

О чем сейчас говорить? Волег метался в бреду, лихорадка пятнами шла по бледному лицу. Крада уже видела его, несколько дней сгорающего в жаре, но сейчас это было гораздо страшнее. Он вскрикивал: то в беспамятстве звал маму, то начинал кричать хрипловато и пронзительно по-птичьи. Его пальцы вдруг начинали твердеть и гнуться желтыми когтями, нос отвисал шишечкой и загибался клювом. Потом все возвращалось к человеческому облику, а затем — корежилось по-новой.

И злость, когда она видела его такого — раздавленного, беспомощного, под властью неведомого ей ока, — уходила. Без остатка растворялась в его боли ее ненависть. И желание наорать, ударить, потребовать объяснений.

Что тут объяснять? Око это — страшная вещь. Так людей ломать, даже для всеобщего порядка и справедливости… Нужна ли такая справедливость?

— Его шрамы на плечах, — прошептала Крада. — Зачем он?

— Перед зеницей ока кается, — ответила Рита. — Так славийцы наказывают себя за нехорошие мысли. Их око не просто видит события, но и читает в самой глубине души. Скажем, задумал славиец что-то украсть или о нечисти хорошая мысль у него промелькнула — вот и хлещет себя, через боль телесную прощение для души вымаливает. Как-то так…

— Они все? — удивилась девушка.

— Наверное, — ведьма пожала плечами. — Разве можно человеку все время о благополучии соседа думать? Нет-нет, да и захочешь чего-то для себя.

— Жалко его, — Крада произнесла это еле слышно.

Еще недавно ее разрывало от ненависти и обиды к Волегу, а сейчас в одно мгновение пронеслось в голове. Как они шли от Заставы, и ночевали рядом так близко, что она изучила его сонное дыхание, и как он вился кречетом вокруг ее горницы в Городище, пытаясь предупредить об опасности, как шагал все время впереди — сосредоточено сопящий, и ей было, на самом деле, уютно и безопасно за его спиной.

Батюшка говорил: быть благодарной моменту. Чтобы ни случилось в дальнейшем, стоит остановиться сейчас, и быть благодарной за время, когда с ним было хорошо. По-настоящему хорошо.

— Вот так вот, — печально сказала Рита, откинув полотно, прикрывающее сына и оглядывая повязку на груди.

На белой ткани выступили свежие пятна крови.

— А стал бы кощуном, помогал бы мне сказания о былой старине толковать.

— Что? — не поняла Крада.

— В кощунах — сказаниях, таятся древние секреты. Много тайн прячется в простых, вроде, историях.

— Я слышала про кощуны, конечно, — сказала с досадой девушка. — Я же в Капи росла, только и там последний кощун лет пятьдесят назад умер от старости. Всю жизнь читал, да всего несколько штук успел разобрать. А нового так и не нашли.

Рита кивнула:

— Редко среди птичьего племени рождается серебряный кречет. Еще реже среди кречетов просыпается финист. А среди финистов — кощун, способный читать между строк.

— И Волег…

— Именно, — печально кивнула Рита, поправляя повязку на его груди. — Он даже отказался учиться читать. Настолько ему виделось поганым все, что не связано с его новой верой.

— Но как же… — замерла Крада. — Ведь не только для него. Это же для всех людей. Мы и сейчас хорошо живем, а прочитай все кощуны — так ирий бы по всей земле наступил. Ой… Ну как бы ирий, простите меня боги всемогущие!

Волег приходил в себя, казалось, целую вечность. Иногда к нему возвращалось сознание, но ненадолго. Второй раз зеница никак не хотела врастать в кречета, словно мстила ему за недавнее отступничество. Хоть и невольное.

А еще Рита сказала, что в первый раз Волег был практически ребенком, поэтому перенес все гораздо проще.

— На детях, которые еще растут, все заживает быстрее, — сказала ведьма.

— И зачем ты опять на это пошла? — Крада вытерла тыльной стороной локтя лоб.

Она чистила свеклу, и все ладони у нее и выше запястья окрасились едким уже коричнево-малиновым цветом. Улизнуть от домашних дел в этот раз не получилось, и единственным утешением оставалась надежда: Рита расскажет что-нибудь интересное. На крайний случай — полезное.

— Это же Волег, — с досадой ответила ведьма, рассеянно перебирая клубки шерсти, которые она внезапно обнаружила в корзине под своей кроватью. — Он упрямый. Такой упрямый, пятерых меня занудством прошибет… Откуда она вообще взялась, эта корзина? И что я собиралась с этим добром делать?

Ведьма посмотрела на свет серый комок жесткой колючей шерсти.

— Он бы все равно это с собой сотворил. Только молча, мне бы не сказал. Летает далеко и высоко, на зрение не жалуется. Нашел бы кого-нибудь, кто согласился. Даже не сомневайся.

— В то, что он нашел бы, я не сомневаюсь. Ты-то как могла на это пойти?

— У тебя дети есть? — Рита посмотрела на Краду строго в упор.

— Знаешь же… Откуда?

— Вот и не умничай.

— А вдруг он в сознание так и не придет? — не унималась Крада. — Нас с тобой же у Ставра ждут, и Харя эта все глубже в Есею вгрызается…

— Ну, так и иди, спасай свою Есею, — буркнула Рита.

Как-то обиженно, чудно: по-детски.

— Я тебе скажу, что надумала, будешь сама ее со Ставровичей снимать.

— Но я и Волега отставить вот так не могу, — Крада закусила губу.

Сейчас она чувствовала себя в западне. Кречет своими славийскими игрищами заманил ее в неприятное положение. И его бросить нельзя, и за спящую девочку душа болит. Ну, немного еще, самую малость, Крада думала про обещанные монеты. Случись что с Есеей, еще и тут ославится: взялась за дело, да не выдюжила. Второго такого позора ей не то, чтобы совсем не вынести, но скрыться от него больше-то негде.

— Рита, — сказала Крада, меняя тему разговора. — А вот у тебя вокруг ягушки капищ я не видела. Ни одного. Неужели немилости богов не боишься?

Ведьма качнула головой, светлые, наскоро собранные на макушке пряди задорно рассыпались по плечам.

— Боюсь, а как же? Только если они против моего древнего проклятья людей, что смиренно приносили им требу, защитить не смогли, то, выходит, сила моя — выше?

Крада испуганно сжала в руке нож, которым чистила свеклу. Так, что костяшки пальцев побелели.

— Я с тобой от богов огребу, вовек не оплачу задолженное…

— А чего тогда спрашиваешь? — усмехнулась ведьма. — Я и сама толком не знаю, откуда во мне такая сила взялась.

— А если не знаешь, то как решила свое проклятие снять?

— Не снять, а исправить, — подчеркнула ведьма. — Только это в двух словах не расскажешь. Вообще-то, лучше своими глазами увидеть.

— Увидеть? — удивилась Крада. — А где?

— Недалеко, — Рита ухмыльнулась довольно зловеще.

— Так покажи! Чего мы сидим тут, пустяками маемся?

— С каких пор буряк стал ерундой? — ведьма покачала головой осуждающе, но в глазах плясал смех.

— Не ерундой, не ерундой…

— Ну… Ладно. Бросай эту свеклу, вымой руки и захвати с комода лампадку. Там темно.

— Да где же?

— Сейчас узнаешь.

Рита что-то негромко произнесла, скорее даже чуть присвистнула, и ягушка тихонько… присела. Под тканым ковриком у входной двери оказалась крышка подпола, а когда чудо-изба, подогнув лапы-пеньки, опустилась вниз, под ней аккуратно встал лаз в подземелье. Еще и с относительно удобным спуском.