Евгения Райнеш – Шальная Крада (страница 24)

— Прости…

— Да чего там… Он хорошую жизнь прожил. Правильную. Его все равно в ирий, светлую навь возьмут.

— А почему ты сейчас только по сговору сможешь войти? — и чего Волег так озаботился этим вопросом?

Впрочем, люди из дальних селитьб при встрече всегда расспрашивали про всякие разные чудеса, что происходят в Капи. Чем дальше отстояла от горы селитьба, тем невероятнее истории по ней ходили. Крада иногда диву давалась. Однажды ее спросили, не живет ли в Капи огромный красный козел, что ходит на двух ногах и говорит человеческим голосом. И он, козел этот, назначил себя богом над всеми богами, и каждый день требует горы мяса, причем, только что убиенного, свежего. Крада над этими историями смеялась, но большого рвения по разоблачению глупых слухов со временем перестала проявлять. Люди всегда говорили, говорят и будут говорить. За одну глупость пристыдишь, они еще пять выдумают, пуще прежней.

Любопытство Волега значило только то, что он в самом деле прибыл откуда-то издалека, куда вести о Капи долетают уже в очень искаженном виде.

Нехорошо смеяться над непосвященным.

— Потому что сейчас просто так не могу, — призналась Крада. — Нужно особое дело. Чуры не пропустят, если пойду из праздности.

— А почему раньше могла?

— Так я ж говорила — служила там…

Нависла странная тишина. Крада даже хотела, вопреки обещанию, повернуться и глянуть, что случилось, когда раздался какой-то ломаный голос Волега. Будто у него резко заложило глотку.

— Кем… служила…

— Принеси-подай, — честно ответила Крада. — Горшки скребла, мусор выносила, идолов после треб мыла.

Вести разговоры с чужаком о своей неудавшейся судьбе, понятно, большого желания не было.

— И тебя эти самые чуры выпустили? — изумился Волег. — Никто не запирал?

Он опять расслабился.

— А зачем? — еще более удивленно спросила она.

— Чтобы не убежала…

Крада засмеялась:

— От Мокоши, как и от себя, не убежишь… Да и зачем?

Волега передернуло. Его вполне симпатичное и мгновение назад расслабленное лицо вдруг скривилось брезгливой гримасой.

Крада поняла, что парень так дернулся, услышав имя богини. Но ничего не сказала. Волег явно находился там, где ему жутко не нравилось. И по стечению обстоятельств, это оказалось родным местом Крады. Что ж, если он поклоняется славийскому оку — ему же хуже. Девушка не очень вникала в смысл чужой веры, знала только: и в Чертолье после войны находились такие чудики, что богам требы переставали подносить. Ну, око, так око, главное, чтобы другим человек ничего плохого не делал. Это Славия устраивает походы против тех, кто ока их единого не понимает. В Чертолье требы можно хоть кому подносить. Хоть Радогосту, хоть Велесу с Марой. Твое личное дело.

— Капь, она богами пропитана, а, значит, судьбой, — как неразумному ребенку объяснила Крада. — Очень сильная. А ты — слабый, чтобы с ней спорить. Или Мокоши морды строить. Так что, ложись спать. Вон, за окном темно уже.

Ночью в угомонившийся дом пришла Досада.

— Не расстраивайся, — сказала блазень. — Мне плохо, когда тебе грустно.

— Меня все-таки выгнали, — пожаловалась Крада. — И в Заставе мне теперь житья не будет.

Она присела на сундуке, заглядывая в глаза подруги, которая расположилась в ее ногах.

— Ты уйдешь, — вздохнула Досада. — Я не смогу пойти за тобой так далеко от Капи. Но у тебя появятся новые друзья. И… враги.

— Не нужны мне новые друзья, — в сердцах сказала Крада. — Хочу, чтобы ты осталась со мной. Я смогу защитить. Пусть ратаи и издевались, но у меня недавно получилось справиться с целой стаей разъяренных стригонов. Правда…

Она помедлила и честно призналась:

— Батюшка немного помог. Но я рубила их мечом, и мне понравилось.

— Неужели не было страшно? — прищурилась блазень.

— Еще как! — засмеялась Крада. — Но ты же меня знаешь…

— Знаю, — Досада улыбнулась в ответ. — У тебя глаза белеют от страха и отчаяния, когда ты лезешь в какую-то перепалку. Но все равно лезешь…

— Если не пойдешь со мной, кто меня пожалеет? Разве я смогу кому-нибудь еще так же пожаловаться, если будет холодно и страшно?

— Я останусь здесь. Присмотрю за твоим домом с Лизуном. Может, когда-нибудь ты вернешься. Но это, наверное, так нескоро, что я не вижу тебя здесь.

— Как? — Крада не собиралась покидать Заставу навечно.

Честно сказать, ей нравилась идея, раз уж так случилось, побродить по миру, посмотреть другие края, но мысль о том, что больше никогда не вернуться домой, и в голову не приходила. Побродить, погулять и вернуться.

Зашевелился Волег, приподнялся на локте, спросил сонно:

— Ты с кем там разговариваешь?

Досада послала воздушный поцелуй и растворилась в полоске лунного света, падающего из окна.

— Ни с кем. Спи давай.

Следующие несколько дней они жили относительно дружно. Парень теперь хорошо ел, поднимался и пытался ходить по избе, изо всех сил желая поправиться. И еще — задавал много вопросов. В основном, про Капь. Крада сама его не очень интересовала, он удовлетворился тем, что узнал о ней в день, когда «оттаял».

Она понимала, Волег использует ее, чтобы набраться сил. Откуда пришел и куда пойдет потом? Крада не собиралась лезть в душу. Это от батюшки — молча помогать тем, кто в этом нуждается, не задавая лишних вопросов. У каждого свой разговор с богами, и не ее дело, как и за что будет оправдываться Волег, когда навсегда перейдет Нетечу.

Девушка, конечно, пару раз попыталась что-то узнать о нем, но натыкалась на стену презрительного молчания и отступала. А потом и вовсе просто ждала, когда Волег поправится и уйдет восвояси. Честно говоря, ей было не до него. Нужно наконец-то решать, как самой-то жить дальше.

После последнего похода на ристалище Крада поняла, что дорога в ратаи ей заказана. Даже если уговорить Чета, сама рать ее не примет. У каждого есть проблемы, которые они надеялись решить за ее счет. Сама по себе Крада в Заставе ничего не стоила, она была нужна только как веста, исполняющая затаенные желания.

Она подошла к окну, толкнула створки. Вдохнула всей грудью, с удивлением понимая, что воздух стал прохладным, терпким, горьковатым. А ведь и не заметила: коло повернуло на осень. Дальние макушки деревьев уже теряли изумрудную зелень, в кронах то тут, то там просачивалась желтизна. Проходит лето, и все остальное пройдет.

Времени до момента, когда объявят о том, что она, Крада, больше не веста, оставалось совсем мало.

— В первый день осени, — сказал Ахаир. — Мы объявим о твоем низложении в первый день осени. У тебя будет время, что-нибудь придумать.

Впрочем, она уже почти совсем перестала притворяться, просто как можно реже выходила на улицу, чтобы избежать вопросительных взглядов. И соседи тоже догадывались, потому что скудел с каждым днем и урок в туесках. Теперь все чаще оставляли просто сырую крупу или несколько клубней картошки. Где те пироги да жареные четверти молочных поросят, которыми будущую весту много лет потчевали заставцы⁈

Но Крада, конечно, не роптала, обходилась, чем есть, и была благодарна. А пшенная каша с растопленным маслом и ржаными хлебными крошками у Лизуна получалась очень даже хорошо. Умный человек плохое на хорошее для себя сумеет повернуть, — одна из вечных батюшкиных мудростей.

А еще: будь, что будет, одно время уйдет, другое придет.

Сейчас пришло время складывать в сундуки цветастые сарафаны, нежные легкие сорочки, льняные рубахи, искусно расшитые оберегами. А доставать — козьи платки, длинные суконные свиты на петлицах, овечьи крытые кожухи.

Крада и занялась делом. Полезла в дальний угол, выволокла на свет тяжеленный сундук, смахнула с него пыль. Замок за лето чуть заржавел, ключик провернулся с трудом, девушке пришлось с ним повозиться. Да и тяжелую, кованую крышку она еле смогла откинуть. Но труды того стоили.

Принялась ворошить наряды. Честно сказать, больше перебирала и любовалась, чем и в самом деле приводила в порядок. Наконец вывесила во дворе на еще теплое солнце все платки и плотной вязки кофты, с особой любовью расправила на высоком пеньке свалявшийся мех лисьего полушубка. Рыжий с черным, пушистый, богатый. Шкурки подарил Чет, в то лето, когда детские одежки, выправленные еще батюшкой, перестали у Крады сходиться на груди. Лыко тоже расстарался в честь будущей жертвы, душегрея получилась такой, что уже три года прошло, а все равно — самая красивая во всей Заставе. Зимой девки исходят от зависти. Крада тихонько рассмеялась, с удовольствием представляя, как она идет по снежным улицам под жадными взглядами, красуется.

Нет, не пойдет… Завтра соберет все, что потеплее, завяжет в наплечный мешок. Жаль, парадную душегрею нельзя с собой взять. Она не для дальней дороги, так, из одной селитьбы в другую покрасоваться.

Когда закончила возиться с нарядами, вдруг обнаружила, что день подошел к концу, а она вся в пыли. Волосы пропитались потом, раздражающе липли к лицу.

Приятное настроение прошло, и теперь вернулись тяжелые мысли, неподъемные, перекатывались, словно камни в голове, били в затылок. Все время били — пока она воды из колодца, пробираясь лопухами, чтобы никого не встретить, натаскала, и потом, когда воду на печке грела, и когда большую лохань с мыльным корнем из сеней доставала.

Волег уже крепко спал, и Крада все так же задумчиво плотнее задернула занавеску.