Евгения Райнеш – Шальная Крада (страница 23)

— Потому что я ни готовить, ни стирать… И по травам лечебным он у нас мастер. Подожди, помогу.

Волег опять попытался подняться, но в который раз потерпел неудачу.

— Я сам, — он отстранил Краду дрожащей от слабости рукой. — Не трогай.

Она даже попятилась: такой мощной волной ударила его злость.

— Ты чего? — через мгновение поняла и засмеялась. — Ну, знаешь ли, не то, что бы я хотела тебя смутить, но там…

Крада уставила палец на его грудь:

— На твоем теле не осталось места, которое я бы не видела и не трогала.

— Разве не этот твой поган… Лизун?

— Ну, чего ты всю дорогу поганым ругаешься? — Крада покачала головой. — То меня, когда, рискуя жизнью, в яму лезла, то вот обложил бедного Лизуна, между прочим, тобой же побитого… Нет, у домника не хватит сил тебя ворочать.

— Ты же девка, — Волег явно смутился и, кажется, именно, чтобы скрыть это, принялся ей выговаривать за свое спасение. — Или баба? Да нет, малявка совсем. Но почему одна живешь? Этого по… Лизуна не считаем.

— Слышал бы он тебя, — покачала головой Крада, — так задал бы жару. Как же не считать? На нем весь дом держится. С отца толку мало, как помер. А одна живу, потому что сирота. Круглая. Батюшка уже четыре года как ушел, а мама так вообще моими родами сгинула. За мной здесь дядька Чет следит, он в Заставе, между прочим, целый сотник. Но он, честно говоря, сильно не лезет. Больше советует, когда я сама прошу.

Внезапно Волег напрягся.

— Мне… это…

— Чего?

— Да…

— По нужде? — догадалась Крада, а парень цокнул огорченно и опустил глаза. — Так там горшок под кроватью стоит, ты уже пользовался.

— Тогда я встать не мог.

— А сейчас, значит, можешь? Ну, давай, шуруй. На заднем дворе отхожее место, иди лопухами, чтобы соседи не увидали. Мне только разговоров лишних не хватало…

И отвернулась. Он помолчал немного, Крада спиной чувствовала, как Волег пылает всеми оттенками красного: то наливается гневным бордовым, то стыдится целомудренным алым.

— Ты… — наконец-то почти прошептал. — Помоги дойти.

Просьба далась ему с большим трудом, он ее словно выкашливал из забитого горла.

— А не боишься, что теперь уже окончательно погублю? — прищурилась Крада.

— Не боюсь, — сказал он. — И был неправ. Ты же не знала…

Крада подошла, аккуратно поставила руки под его спину, помогла подняться. Пахло немытым телом, еще нездоровым кислым потом. Она меняла ему постель, но это не спасало от запаха самой немощи.

— Пойдем. Осторожно.

И тут же чуть не переломилась пополам, когда он обвис, навалившись всем телом на ее плечо. Оба с трудом отдышались и шаг за шагом, по стенке поковыляли к выходу через горницу. Волега мотало, как тряпку на ветру.

— Ты помогаешь… И лечила меня. Почему? К тебе по ночам упырь ходит, я видел. И разговариваешь с кем-то…

— Так это батюшка мой приходит, про которого ты спрашивал.

— Который четыре года как? — лицо Волега исказилось.

Крада кивнула:

— У него душа не на месте: хозяйство оставил, вот приходит починить, что может. Никакой он не упырь. Просто неупокоенный. А разговариваю я с подругой. Досадой.

— А она… тоже…

— Нет, она блазень, жертвенный огонь принявшая.

— Не понимаю, — он охнул, зацепившись одной ногой за другую, чуть не свалился. — Ну, и имена у вас… Крада, Досада…

Крада улыбнулась через силу, так как вся тяжесть его тела пришлась на нее:

— Хворь, Боль, Вреда, Кручина… Это в Капи дают. Меня мама Радой хотела назвать, отец сказал. Я и жила Радой, пока в Капь служить не отправилась.

Он словно не услышал последнего.

— И зеницу святую в руки брала… — пробормотал задумчиво. — И лечила…

Видимо какая-то мысль не давала ему покоя с тех пор, как он очнулся. И, скорее всего, не одна.

— Ты бы уже не жил, кабы не лечила,— Краде казалось, что он опять бредит. — Осторожно!

Еле-еле перевалили через порог.

— И какую зеницу?

— Святую! — буркнул Волег. — Брала в свои руки, я видел. И гнев зеницы тебя не поразил. Хотя само это место — болезнь. Как же ты чистая?

— Ну, не совсем, — призналась Крада. — Умыться не помешает.

— Вот дура, не понимает, — вздохнул парень. — А еще зеницу взялась травить…

— Ты про око в углах? — догадалась девушка — А почему меня должен гнев поразить? Нет, конечно, я много чего натворила за жизнь, но из-за этого… Слушай, до нужника не пойдем. Давай у забора, я отвернусь.

Обратно шли уже уверенней. И молча. Когда Волег оказался в кровати, оба вздохнули с облегчением.

— Я горячей воды с тряпкой тебе поставлю. Сам сможешь умыться?

— Смогу… — прозвучало даже с благодарностью.

Он старательно задернул занавеску, когда принесла таз с мыльным корнем, поставила на лавку у кровати. Через несколько минут раздался плеск воды и счастливое фырканье.

— Слушай…

— Слушаю, — безмятежно отозвалась она.

— А вот если в эту вашу самую Капь кто-нибудь вздумает прокрасться… Какие там чудовища во рву живут?

Крада даже выронила чистое батюшкино исподнее, которое полезла доставать из сундука.

— А зачем кому-то прокрадываться в Капь?

— Говорят, там сокровищ видимо-невидимо.

Крада протянула ему слежавшиеся по сгибам, но чистые портки, хмыкнула:

— Так ведь это для всех сокровища. Если кому-нибудь надо, так и так возьмет. Капены определять, сколько нужно. А красть у богов, что для всех людей приготовлено… Ну, ну… Даже самый лихой человек не осмелится. Да ты переоденься, я отвернусь, раз такое дело…

— А если кто-нибудь чужой? Эй, на самом деле, отвернись, давай.

Крада прошла к окну, старательно уставилась в начинающее темнеть небо.

— Чуры не пустят, — ответила. — Никакого чужого не пустят чуры. А свои никогда не будут. Не бойся, я не смотрю. Чего я там не видела, да и больно надо-то…

— Кто — чуры? Это чудовища такие? Вот и не смотри!

— Да нет же. Духи дедов. Они всех чуют, кто не здешнего рода. Поэтому в Капь пропускают тех, кто на этой земле родился. Около Нетечи. Огненная река кровь дает особую, так говорят. Вот я — могу… Только сейчас по сговору, а раньше, так всегда. И батюшка мой мог.

— А что случилось с батюшкой-то?

— Черноту в ратае лечил, не уберегся, в себя пустил. Парень-то здоровехонький, а батюшка вот…