Евгения Райнеш – Шальная Крада (страница 25)
Немного пришла в себя, только распарившись в горячей воде, среди душистых пенных хлопьев. Великое дело — грязь с тела отмочить. Будто рождаешься заново, даже голова яснее становится. Ладно, о чем она там думала? Крада пошевелила ногой уже тающую пену.
С неохотой вылезла из остывающей лохани, взяла полотно из грубой ткани и принялась энергично тереть кожу. Девки говорят, чем сильнее трешь, тем здоровее будешь.
Уже дошла до колен, когда, наклонившись, вдруг заметила взгляд пронзительно-зеленых глаз. Сначала Крада взвизгнула, закрываясь промокшей дерюгой, затем только поняла, что смотрит на нее Волег. Тихо-тихо и, кажется, давно.
— Эй, — Крада попятилась от неожиданности, и дерюжка слетела с плеч.
Он же, не шелохнувшись, уставился не лицо, и даже не на грудь. Чужак не отрывал взгляда от приметной родинки в виде звездочки, которая ярко цвела на бедре.
В изумрудных глазах горела жгучая ненависть, настоянная на нечеловеческом ужасе. А еще — на непонятном презрении. И всеобъемлющей тоски. И жалости. Там много чего было, в этом взгляде, такого, что ее отбросило назад. Крада опять дернулась, пытаясь поднять дерюжку, с силой залепила коленом по лохани с водой. В колене что-то треснуло, а лохань опрокинулась, заливая половицы мыльными пузырями.
Тогда Крада, скользя и с трудом держа равновесие, кинулась к сарафану, брошенному на все еще не починенную после нашествия стригонов лавку, нырнула в него, как в омут.
Волег молча смотрел на нее, и в этом взгляде не было ничего животного, вызывающего стыд. С такой непонятной злобой мог смотреть только человек. Его глаза резали по ее телу ножами, расковыривали кожу, словно пытались проникнуть в нутро, понять, как в Краде течет кровь и бегут мысли. Наконец он медленно проговорил, будто ему все-таки удалось взять себя в руки:
— Но ты же… Ты… темная жрица?
— Что значит темная жрица? — удивилась она. — Я — веста. Была…
— Значит, врала… Ты мне врала! — в голосе бурлила самая настоящая ненависть. Горькая и безнадежная.— А то и значит, что не просто служишь… в… этой…
Лицо чужака перекосилось, и Крада больше по наитию, чем по пониманию, подсказала:
— В Капи?
— В Капи…
— Да, — пояснила медленно, чтобы понял. — Я служила в Капи, но никакой не темная жрица. Я была вестой, жертвенной сутью.
— Вот! Ты собиралась и меня…В жертву принести? Поэтому такой доброй притворялась? И лечила…
Она уставилась на него:
— Ты про требу? Зачем — тебя? Треба только добровольно приносится.
Она вспомнила, что говорил Ахаир.
— Боги не возьмут требу, поднесенную не от чистого сердца. Разве у вас в Приграничье не так?
Он мотнул головой:
— Не так… Крада, темная жрица Капища. Что ж…
Может, Волег хотел сказать что-нибудь еще незаслуженно обиднее, но входная дверь хлопнула. Так как домник не подал голос, значит, не чужой, но от этого не легче.
— Крада!
Глава десятая
Судьба придет, на печке найдет
Разогнавшийся Чет остановился на пороге. Так резко, что Крада всерьез подумала: у него сейчас искры разлетятся из-под ног. Он замер, а глаза становились все шире и шире, пока не стали величиной с тележное колесо.
Ну, честно сказать, тут было на что посмотреть. Мокрая Крада, перевернутая лохань, подсыхающая вода из-под мыльного корня по всей горнице. А главное — на кровати в батюшкином исподнем незнакомый парень с колючим, полным ненависти взглядом.
— Дядя Чет, как же ты без приглашения? — пролепетала Крада первое, что пришло в свежевымытую голову.
— Ты… ты… Кто это? — указательный палец сотника уставился прямо на Волега, не оставляя места сомнениям, что именно его Чет имел в виду.
— Он был в яме, там… Я вытащила, — выдохнула Крада.
И вздернула подбородок: чего теперь оправдываться?
— А вам не сказала, так как плохой был совсем. Не думала, что в живе останется.
— Ну, ты, Крада, — Чет ошеломленно покрутил головой, не зная, что сказать.
Словно весь запал вышел из него в одну секунду, сотник стал пустой и выжатый, как скрученный бычий пузырь. Он прислонился к косяку, переводя рассеянный взгляд то на девушку, то на настороженно молчавшего парня.
— Я уйду скоро, дядька Чет, — тихо, но твердо сказала Крада. — Пока в Городище уйду. Ахаир говорил, что там всегда работа найдется.
Она поклонилась онемевшему сотнику в пояс:
— Добре, дядька Чет, за доброту, за то, что отцом мне родным стал, как батюшка ушел. За науку и за тревогу добре. У меня одна просьба. Вот его зовут Волег, выходила с трудом, ты уж позаботься о нем, ладно? Он слаб еще, но тренирован, из него тебе, если захочет, хороший ратай получится.
— Я с тобой пойду, — вдруг жестко и громко сказал Волег.
В его взгляде с настороженной злобой промелькнуло… Удовольствие?
Какая-то надежда зажглась, будто случилось такое хорошее, во что он и сам сначала не поверил.
— Да куда тебе? — удивилась Крада. — Я далеко пойду, в Городище. Сама только до половины дорогу знаю. Может, плутать придется.
Она думала, что Волег не понял.
— А мне тоже туда нужно, — буркнул Волег, стараясь скрыть подозрительную нежданную радость. — Я из Пограничья в Городище шел, да заплутал, вот у самой Капи и оказался. В яму попал. В твою же?
Он посмотрел на Чета, виноватил его.
— На выкрутеня рыли, — кивнул сотник. — Кто ж знал, что кто-то чужой там плутать будет.
Сотник тоже как-то вдруг пришел в себя.
— А и хорошо, Крада, — сказал он, — если этот окаём с тобой пойдет. Благодарным будет, за то что выходила. Меч добрый вижу, не прячь. Владеешь-то им хоть хорошо?
— Да уж лучше некоторых, — непонятно фыркнул Волег. — У нас Пограничье, а не какая-то деревенская застава в глуши.
— Чего? — открыла рот Крада.
— Он деревней селитьбу называет, — догадался сотник. — Точно — из Приграничья. Знакомый говор. Вот только с какой стороны границы?
— А у нас своя сторона, — хмыкнул парень. — Это вы да славийцы разделяете. Стена каменная не стоит, так нам какая разница? Что Чертолье что Славия — для нас одинаково.
— Верно — кажется, сотник начинал успокаиваться. — Я встречался с пригранцами. Они все так говорят.
— А то, — опять фыркнул ершистый Волег.
— Знаешь, дядька Чет, — Крада вдруг почувствовала себя непомерно уставшей от этого разговора. — Мне еще сегодня кое-что нужно сделать.
— Хорошо, — сказал он, поднимаясь. — Я пойду. Только ты обязательно скажи мне, когда надумаешь уйти.
— Скоро, — кивнула девушка, — это будет очень скоро.
Крада смахнула щепки с колен, поднялась, примеряя в руке свежевыструганный кол. Нужно ударить так, чтобы сразу, одним махом. Батюшка не должен мучится. Пика вышла кривоватая, некрасивая — топорик постоянно проскальзывал по не досохшей древесине. Зато острая — свежий скол светился едва уловимым голубоватым оттенком.
Легкий ветер перебирал листья на самой высокой осине за околицей, и шум размазывался по округе в тишине вечереющей рощицы. До полной темноты еще оставалось время, и Крада опять опустилась на траву, не выпуская из рук орудие, которым она скоро наконец-то упокоит батюшку. За рощицей виднелась небольшая долина, утыканная серыми и черными камнями — заставское кладбище.
Краде казалось, даже воздух над тем местом какой-то особенно густой, жирный. Она подумала, что какие-то неведомые сущности — не боги и не нелюди, нет, совсем другие — пахтают его как масло из сливок. Иные, изгнанные из богов, которым не достается людской добровольной требы, и они вынуждены собирать свою еду над могилами. Это были просто думы, никто никогда не говорил ей о подобных существах, но она чувствовала их, особенно в таких местах, где навь плотно соприкасается с живой.
Пока Крада думала об этом, начало темнеть. Вставать не хотелось, и от мысли сделать даже несколько шагов в ту сторону поколачивало мелкой дрожью.
— Иди! Решилась уже! — прикрикнула сама на себя Крада, и какая-то землеройка, испуганная ее злобным голосом, выскочила из травы и шмыгнула в кусты.
Шаг. Еще один. На каждую из ног словно навесили по мешку с солью. И солью пахло Краде вперемешку в полынью. Такой вдыхала воздух — горький и соленый. И идти-то было всего ничего, но когда дошла до первых камней, уже совсем стемнело.
Крада минула мертвую долину, спящую спокойно — в Заставе мало кто умирал лютой смертью, душегубов рядом с Капью не водилось. Вышла за условные пределы кладбища, туда, где в стороне от всех, под чахлой березкой батюшка сам вырыл себе могилу.
Она вспомнила, как вся Застава собралась на его похороны. Кликуш не приглашали, никто не плакал, скорбь была сухая, самая невыносимая. Он сложил голову за другого, и безмерное уважение, и благодарность всех, кого он вырвал из ледяных ладоней Нави, витали над березой в тот день.
Но и напряжение витало. Знали, что вернется. Ведуны всегда возвращались. Бродили два года — немые, скорбные, ожидая, когда их совсем упокоят. И батюшка пришел той же ночью — неразрушенный, такой же как и в живе. Крада не спала тогда, хотя совсем маленькой еще была. Сбежала домой из става, куда привел ее Чет, чтобы жить под его приглядом. На крыльце с Лизуном они сидели всю ночь, а когда отец появился в воротах — такой родной, неоплаканный, вскочила, полетела к нему, расставив руки, будто встречала из его привычных странствий. Только батюшка не подхватил ее, не закружил в объятиях. Отступил на шаг, руку вытянул: «не подходи», грустно покачал головой.