Евгения Райнеш – Шальная Крада (страница 26)

И никогда с тех пор не разрешал до себя дотрагиваться. А к Чету в став Крада не вернулась. В родной избе с домником они и стали жить-поживать.

На перекошенной жердине хлипкой ограды, означающей конец долины вечного покоя, светилась призрачным облаком тоненькая девушка в длинном одеянии. Она сидела на обвалившемся бревне, обняв колени. Крада разглядела, что ноги у Досады были босые.

— Ты решилась? — наклонила голову Досада, в той манере, которая появилась у нее после ухода — то ли спрашивая, то ли утверждая.

Крада кивнула, проглотив комок в горле. Да и что тут скажешь, когда в руке она сжимает свежеструганный осиновый кол.

— Я буду с тобой, — сказала Досада. — До самого конца.

Пришлось проглотить еще один комок.

От белеющей во мраке березки вышел отец. Он улыбался. Он знал.

Батюшка подошел так близко, как никогда за все время своего посмертия не подходил. От него почти не пахло сыростью, а землей сухой, разогретой на солнце. Еще немного — луговыми травами, как если бы ветер принес этот аромат издалека. Он наклонился, и Крада вдруг ощутила на лбу поцелуй, влажный и теплый.

Она не стала закрывать глаза. Не отводя взгляда от любимого лица, бросила руку с колом и наотмашь, со всей силы, ударила отца между ребрами с левой стороны. Вместе с изношенной рубахой разошлась и кожа, а она, глядя ему в глаза, исполненные мукой, все давила и давила, стараясь не закричать, чтобы не дрогнула рука.

Что-то хрустнуло, и кол с хлюпаньем выскочил между лопаток. Отец упал на спину.

— Добре, — его губы шевельнулись с трудом, но Крада разобрала.

Отец закрыл глаза, словно выключил невыносимую боль, которая плескалась в них.

По его щеке как трещины по камню побежали темные нити, на лбу вздулась и тут же лопнула шишка, из нее выплеснулась густая как варенье кровь, залила глаза, потекла по щекам, оставляя черные следы.

Крада не помнила, как развела костер, как тащила родное тело к огню. Очнулась, только когда повалил тяжелый черный дым, и аромат высохшей земли и луговых трав превратился в приторно-тошный запах тлена.

И тогда она упала как подрубленная, не замечая, что кровь из разбитых колен тут же пропитала штаны, опрокинула лицо в бесстрастное небо и завыла.

Кто-то положил на сразу затвердевшую могилу отца большой белый цветок. Наверное, Досада.

Когда Крада вернулась домой, Волег не спал. Но и не спросил ничего. Она слышала его дыхание: человека, притворяющегося спящим. Прошла к сундуку, легла и отвернулась от всего мира к стенке. На лбу теплым следом запекся последний батюшкин поцелуй.

С околицы Заставы послышался горький плач. Тихая ночь разбилась, жители селитьбы проснулись, кинулись плотнее закрывать ставни. Но заснуть уже не удалось. Разлился одинокий плач на много голосов, да с выворачивающим душу подвыванием, с неразборчивыми причитаниями.

Застава в ужасе застыла перед надвигающейся бедой. Домники собрались отрыдать чью-то судьбу, и люди, вглядываясь в беспросветную ночь этого плача, пытались угадать — чью, надеясь, что в это раз недоля их минует. Крада же, в отличие от соседей, знала: собрал домашних духов ее Лизун. Пушистый, остроглазый, наружу — вредный, внутри — заботливый.

Всю ночь Крада пролежала на проклятом сундуке без сна, свернувшись клубочком, снова во власти беспросветного отчаяния. То жалела себя до судорог, то злилась на Мокошь с ее запутанными нитями.

Наверное, впервые в жизни досадовала, что не умеет плакать. За нее это делала блазень, которая пристроилась в ногах и до первых петухов беззвучно рыдала, уронив худенькое лицо в ладошки.

Уходили под самое утро, как только-только забрезжил рассвет. Все было собрано заранее — пара исподнего, кусок мыльного корня, теплый платок и шерстяные носки на случай стужи. Главное — набитый монетами увесистый мешочек, который отец наполнял много лет, каждый раз, возвращаясь из Городища. В Заставе деньги не были в ходу, в основном, расплачивались продуктами и умениями, этого вполне хватало для непритязательной жизни возле Капи. Но если настанет нужда в каких-то диковинках, которые свозит все Чертолье на Городище, тут необходимы монеты. Да и удобно — не будешь же через чужой лес несколько дней тащить тушу барана, например?

Когда оказались по ту сторону высокого тына, Крада грустно посмотрела на черную громаду Капи. В это время служивые гасят факелы в храме и костры около охранительных чуров, а капены собираются вокруг утреннего алтаря, льют в низшую жертвенную чашу дорогое янтарное вино, золотое словно масло. Лик солнца, встающий над горизонтом, не нуждается в крови, легкий шаг по небосводу полнится только хмельной радостью, и капены приветствуют его благодарственной выпью и заветной песней. Славят и просят счастливого и легкого, как сам Хорст, дня. Пахнет вчерашним ночным дымом от погашенных костров, от светлой чаши радужные блики озаряют лица капенов.

Волег недоуменно оглянулся на застывшую Краду. Наверное, не мог понять, чего она с такой тоской глядит туда, где ее так сильно обидели, растоптали, уничтожили судьбу.

— Нам обязательно идти пешком? — спросил он, отвлекая Краду от мрачных мыслей. — Может, достать коня? Ты же с этим… ратаем в близких отношениях…

— Коня⁈ — Крада посмотрела на него с неприкрытым недоумением, а потом согнулась пополам и расхохоталась.

Смех получился неприятным, каркающим и зловещим. Она чувствовала, что звучит сейчас как болотная кикимора, но ничего не могла поделать: вместе со смехом из нее выплескивалась боль.

Просто Крада не умела плакать.

— Что тут смешного? — разозлился Волег.

— Кони все в поле задействованы, не для покатушек, — она презрительно фыркнула. — У нас легче лесного зверя оседлать, чем достать в дорогу лошадь. Ездовые есть только у бояр в Городище. Я их и видела всего несколько раз в жизни, когда от князя в Капь известие присылали.

— А эти ваши капены… У них разве нет?

Крада покачала головой:

— А им-то зачем? Они Капь никогда не покидают. Не положено разгуливать по миру тем, кто стоит между навью и явью.

— А…

Волег резко обернулся, услышал шелест травы за спиной. Чет бежал в размеренном ритме, берег дыхалку на дальние расстояния, так, как привык в долгих походах.

— Я не хотела проводов, — сказала Крада. — Лучше сразу — одной, чтобы на тебя не надеяться.

Чет кивнул, деловито снимая с плеча мешок.

— Тут собрал какую-никакую снедь, а то с тебя станется…

Вокруг головы — черная лента, траурное очелье. Значит, уже знает про батюшку.

— Откуда ты понял, что я сегодня уйду?

— Понял, — кивнул сотник. — Это же только ты думаешь, что самая хитрая. Сразу всем и скажу, а когда вернешься, они уже остынут. Я наш люд знаю. Вспыльчивые, но отходчивые. И еще…

Он сунул в ее руку хартию, свернутую в трубочку.

— Я тут вместе с отчетом городищенскому воеводе пару слов о тебе замолвил. Дружили мы с ним, на Славию ходили по далекой юности. Найди став Белотура, передай ему это, он о тебе позаботится. И, Крада…

Чет замялся, не зная, как сказать, но потом выпалил:

— У него сын твоего возраста должно быть. Ты присмотрись, может…

Сотник явно хотел Краду удачно пристроить замуж, чтобы снять со своих плеч такую обузу. И, видимо, коварный этот план задумал сразу после последнего посещения Капи. Девушка сверкнула на него разгневанной молнией.

— Да, Крада, да, но это раньше ты была вестой, поэтому о замужестве и думать не стоило. А когда у тебя этот…

Чет сверкнул гневно на Волега.

— Когда этот ерпыль у тебя на жительство имел наглость расположиться, в Заставе ты тем более мужа теперь не найдешь…

— Будто у меня без него была доля кого-нибудь в Заставе найти, — хмуро буркнула Крада.

— Все-таки рассмотри варианты, а? Ну, нрав свой укроти хоть немного. Как-то нужно устраиваться, раз так все вышло.

Он снова принялся пихать большой походный мешок через плечо Краде в руки. Такие мешки носили ратаи, Крада знала насколько они удобные, но решила последний раз перед Четом покапризничать:

— Ну, куда мне столько? А Волег слаб совсем, ему бы меч свой удержать…

— Да уж, вояка, — Чет только не сплюнул от презрения на землю, как неразумный мальчишка. — А мешок ты бери. Лишним не будет. А еще… Дорога долгая, опасная…

Он достал из-за пояса два небольших и на вид скромных метательных кинжала. Но Крада сразу вскрикнула от удивления. Эти кинжалы она давно присмотрела у сотника. Легкие, необычайно острые, они ложились ей в руку как родные, и летели точно в цель. С ними Крада ни разу не промазала. Если меч для нее был тяжел, лук — слишком туг, а для рукопашки не хватало телесной мощи, то с этими кинжалами она чувствовала себя просто богиней охоты.

— Это мне? — пролепетала Крада, еще не веря своему счастью.

Чет кивнул и бережно протянул ей оружие:

— Носи с честью, Крада. Пусть рука будет легкой и твердой.

Она забыла обо всем, пока вертела в ладонях этот воистину бесценный дар. Волег сначала покосился на них со своим обычным хмурым презрением, но, вглядевшись, понимающе кивнул. Это и в самом деле — для того, кто умеет, — было прекрасное, на вид простое, но очень искусное оружие.

— И… бывай, Крада. Добре… — с тревогой в голосе попрощался Чет. — Куда вы сейчас?

Она вздохнула и спрятала кинжалы в голенища сапожек. К тем, что там уже были.

— До ночи до Белой дойдем, думаю, — сказала Крада. — Заночуем перед чужим лесом. Чего в неизвестность потемну соваться? Спасибо за все, Чет! Буду всегда помнить.